Теперь Феофан был объявлен княжеским преемником. Вот так сразу, без расшаркиваний и околичностей, его нарекли будущим правителем и призвали к княжескому двору.
Со двора донесся хриплый, но громкий крик старого петуха. Вспорхнула бабочка, недолго водившая хоботком по суховатым бокам яблочных долек. Она сидела на стене, притаившись среди растительного орнамента, когда Феофан, повязав на пояс кушак в три оборота, вышел в коридор. Проходя мимо комнаты Дарины, он услышал из-за двери глухие всхлипы, срывающиеся местами на рыдания. На мгновение мальчик остановился, раздумывая зайти или нет, и прошел мимо.
Во дворе Феофан набрал колодезной воды и, не раздумывая, сунул в ведро голову.
– Что это ты такое делаешь, сорванец? – окликнул его Горислав Афанасьевич. В два шага он оказался рядом с Феофаном и нахлобучил ему на голову шапку. – Быстро в дом!
– Натоплено шибко, дядь!
Не дожидаясь – да и не ожидая – послушания, Оглобля подхватил мальчика за шкирку и потянул в стряпущую избу. Внутри уже кипела работа: из подвалов тащили снедь, гремела посуда, девки топили печи. Феофан весь сжался, оказавшись в избе. Он и прежде в бабское царство соваться не любил и, проголодавшись, шел к Любаве Микулишне. Здесь же, увидев толстую бабу-повариху с тесаком в руке, страшную, как рыкарь, он уперся ногами, не желая идти дальше. Впрочем, Горислав Афанасьевич едва ли заметил это. Мужчина он был большой, крепкий, езжал только на тягловых лошадях, – скала, великан, а не человек! Когда Феофан еще только начинал жить в семье Оглобли, он с испугом и восхищением смотрел на воеводу. Сам-то он был мелковат для алладийца (хотя и ловок, и вынослив на зависть), да и откуда взяться было в нем такой силище? Матушка его была тонка, пусть и необычайного для женщины роста, а отец коренаст, крепко сбит, однако же не так крепко, как Горислав Афанасьевич.
Оглобля усадил его на скамейку и кликнул повариху:
– Марфуша, вели принесть чаю и ватрушек!
«Марфуша», как была с тесаком в руках, повернулась, являя запачканный брызгами крови передник.
– Ватрушки покамест не готовы, барин, – ответила она, растягивая слова. – Токмо вчерашние остались!
– Ну да погрей и сойдут.
Пока ждали самовар, Феофан уже совсем высох от печного жара и даже снова стал придремывать.
– Горислав Афанасич, – позвал мальчик, – а отчего вы так рано на ногах?
– Так не ложился еще. Всю ночь в стражниках провел, тьфу!
– Так вы, значит, только почивать идете? – Феофан расстроился.
– Отнюдь, – воевода пригладил его волосы. – С тобой побуду, пока стрельцы не придут, а там, глядишь, и сопроводить получится тебя, коль разрешение на то будет.
С тех пор, как убили княжича, Оглобля впал в немилость. Не зная, на ком достойнее всего сорвать свою бессильную ярость, кому отомстить и кого наказать, Днестро в душе обвинил Горислава Афанасьевича, воспитателя обоих мальчиков, в смерти своей супруги и сыновей и отстранил воеводу от своего двора. И хотя Оглобля продолжал принимать активнейшее участие в поимке и допросе заговорщиков, князь отказывался с ним встречаться.
В молчании они выпили чай и съели ватрушки.
– Горислав Афанасич, – подал голос Феофан, слизывая с пальцев сладкое масло, – а вы мне правду скажете, коль спрошу?
– Коль знать буду, так скажу.
– Грозный подожгли аксенсоремцы?
Оглобля на мгновение оказался оглушен. Вопрос кольнул его прямо в сердце не столько потому, что был болезненным, сколько потому, что он не ожидал его услышать.
– Нет. Вернее, я не знаю наверняка. О чем ты думаешь и почему так рассуждаешь, – то мне известно, и я бы сам так думал, но…
Горислав Афанасьевич сбился.
– Поверь, у Аксенсорема нет сил на такое деяние.
– Тогда было, а сейчас нет?! – вдруг закричал Феофан и тут же очень сильно покраснел. С ним такое случалось: долгие периоды спокойствия, душевной вялости вдруг сменялись волной сильной, неконтролируемой злости.
– Тогда была война. Теперь нет. Они обескровлены. Да, этот индюк-император отдал Контениум обратно, но они не стремятся заселить его вновь.