– Что? Они отдали Контениум? – возмутился мальчик. – Разве они не говорили, что он будет наш чуть не до самого моря?
– Рой много говорит и обещает, Феофанушка, но никогда не держит своего слова, – вздохнул Горислав Афанасьевич.
– Так а чего ж мы верим?
– А что нам остается? Покуда земли свои себе не вернем, все так останется.
Они вышли на улицу и не спеша пошли в сторону дома, но, услышав лошадиное ржание, мальчик вдруг остановился.
– Хочу на волю, – сказал Феофан, встав у конюшен. Он чувствовал, что теперь уже нескоро будет свободен так, как привык. – Поедемте на большую дорогу?
– Только если недалеко.
Феофану хотелось уехать как можно дальше.
Они выехали со двора и уже скоро оказались на дороге, проходившей между причесанными с осени полями. Здесь они ехали медленнее. Пустая дорога вилась далеко к лесу и сворачивала к Горловке, уже и отсюда сверкавшей куполами церквей и соборов. Феофан бездумно смотрел в ту сторону, не понимая, почему он должен оставить дядю и Дарину, когда расстояние до города такое ничтожное.
От Горловки отделилась черная точка.
– Все здесь не то! – вдруг заявил Феофан. – Не как в Любимовке!
– Пусть и не то, а все-таки везде в Алладио простор!
Темная точка повернула на развилке и выехала на их дорогу.
– Ужель так скоро? – пробормотал Горислав Афанасьевич.
Мальчик еще издалека заметил красные кафтаны княжеских стрельцов и ехавшего во главе хмурого Сокольника. Горислав Афанасьевич тоже его заметил и нахмурился.
– Андрей? – закричал он, когда лошади еще не успели поравняться с ними. – Почем ты явился?
Сокольник не стал ему отвечать также скоро, а дождался, пока расстояние между ними сократится до пары метров, и тогда только сказал:
– Князь послал сопроводить мальчика. Да и Даринка у вас уже загостилась.
– Даринка, она не в том состоянии, чтобы…
– Я знаю, – резко оборвал Сокольник. – Поэтому и приехал ее забрать. Дарина не может держать себя в руках, и от этого страдают люди. Приятно разделить счастье на всех, но горе лучше сносить по отдельности.
– Не прав ты в этом.
Феофан видел Андрея Сергеевича лишь несколько раз и сторонился его ничуть не меньше, чем члены княжеской дружины, к которой Сокольник принадлежал. Он был чужим с головы до ног, от светлых раскосых глаз до длинных узких ладоней, да и весь его облик был явно, не по-алладийски благороден. Поговаривали, что его прадеды были из неферу со Звездного архипелага. Один из них – по-видимому, отщепенец или преступник, – просил защиты у князей Орловых. Те выдали ему в надел заброшенный Колодец, огромную рытвину в теле холма, где в стародавние времена было небольшое мортемское поселение, и годы спустя заваленную песком, землей и деревьями. Сокольники вычистили Бездонное колодце и обосновались в заброшенном замке, а после как-то сразу получили дворянский титул. С ним уже никто не смел их слишком обижать, хотя сторониться не перестали.
Сокольников не любили. Это было чувство, записанное на подкорке, не поддававшееся разумным объяснениям. Рука так и тянулась схватить Андрея за жиденькую бороденку и выбить из него все его благородное чинное спокойствие и высокомерие, с которым он взирал на других. Увы, Андрей Сергеевич бороды не носил и даже легкой щетины не терпел, а драться с ним никто бы не решился, смельчаков хватало лишь на словах. По какой-то ему одному виданной причине, князь Днестро высоко ценил Сокольника и, хоть и не давал ему боярского титула, отводил ему место куда более высокое, чем бывало у иных родовитых мужей.
– Снова бросишь ее в Бездонном колодце? – вырвалось у Горислава Афанасьевича.
– Что значит «брошу»? – холодно отозвался Сокольник, оскорбившись. – Это ее дом! Там ей всяко будет безопаснее, чем под присмотром такого сторожа, как ты.
Феофану был невыносим любой намек на то, что именно Горислав Афанасьевич виноват в смерти Алексия, и он воскликнул:
– Не повинны они в смерти Алексия! Ему предлагали с нами ехать, он у мамки под юбкой остаться выбрал!
– Феофан! – вспыхнул Горислав Афанасьевич. – Хорошо бы тебе помолчать, когда взрослые говорят!
Мальчик имел еще много высказать, но, осаженный, сдержался. Было много, очень много несправедливого в том, как теперь обходились с Гориславом Афанасьевичем, но сильнее всего мальчику жгло сердце то, что тот ничуть не сопротивлялся этому гонению и не стремился себя оправдать. Очень сильно Феофану не нравилось и то, что Сокольник – один из тех немногих, кто каким-то чудом уклонился от участия в войне, а значит, трус, – смел быть так бесстыдно дерзок с Оглоблей. Но было в этом раскаленном чувстве справедливости кое-что еще. Феофан беззаветно обожал своего воспитателя, любил во всех его проявлениях: в пылу ссоры, в ласковой щедрости, в приступах нежности и приступах гнева, опьяневшего от работы в поле или от хмеля. Для мальчика Горислав Афанасьевич был образцом для подражания, на которого он желал быть похожим, и потому все его слова воспринимались на веру, а деяния считались непогрешимыми.