– Пусть говорит, – с нескрываемой злобой сказал Андрей Сергеевич, – теперь-то он у нас княжич!
Феофан густо покраснел, задрожал, но смолчал и теперь.
***
Он так и не вернулся в Любимовку, где оставил приятелей с обещанием в скором времени возвратиться. До своего тринадцатилетия и немного дольше Феофан оставался рядом с князем, в болезненной близости от него. Днестро требовал его к себе почти каждый день. Мальчику было узко и душно от его внимания, хотя всем нравоучениям он внимал и запоминал их, как молитву. Это было тяжелое для Днестро время, когда приступы глубочайшей печали сменялись приступами чернейшей ненависти, и многое из того, что черпал из слов князя Феофан, было искажено его горем и злостью, которые он продолжал выносить из допросных камер и обрушивать на мальчика. До поры до времени Феофан оставался невосприимчив к желчным душеизлияниям князя: он жалел своего благодетеля, как мог, но куда меньше, чем остальные. Он был гойдовцем до мозга костей.
Грозный догорел, и ветер разнес запах гари, цеплявшийся за оплавленные скаты кирпича. С тех пор прошло два месяца, и Феофан впервые был здесь. Город в пределах крепостных стен сравнялся с землей. Повсюду лежали горы золы, и не было видно ни костей, ни какого другого сора, всегда остающегося после пожара, – все превратилось в пыль. Феофан присел на корточки и, черпнув горсть золы, растер ее в руках. Знакомый горький запах – горький именно потому, что знакомый, – защекотал ноздри, и мальчик громко чихнул. Утерев нос, он поднялся и оглядел пустырь.
«Все то же пламя. Аксенсоремское, – подумал Феофан. – В августе и сентябре пойдут дожди. Зола уйдет. Если оставить город, то земля отдохнет, и будет хорошо».
Аксенсоремское пламя было особенным. Рассказывали, будто его незатухающий очаг находился на Энтике в центральной башне Хрустального замка, служившей маяком для кораблей, желавших причалить к туманным берегам Гелиона. Аксенсоремское пламя – живой огонь, как его называли в Алладио, – быстро разгоралось, долго затухало, но остававшийся после него толстый слой золы питал землю, и на выжженных пустырях уже через год нарождались травы да ковыли. Феофан сам видел это, когда после войны вернулся в место, бывшее его имением. Из всех построек пламя пощадило лишь башню колодца, и ее серый камень среди разнотравья был единственным, что напоминало о том, что когда-то это место было домом.
– О чем молчишь? – спросил князь, останавливая рядом свою лошадь.
Феофан снова прижал испачканные пальцы к ноздрям и вдохнул.
– Это пламя… Оно похоже на то, что горело в моем имении, – признался мальчик. – Это живой огонь?
– Почем знать? – пожал плечами Днестро, глядя в сторону, где прежде стоял его дворец. – Огонь есть огонь.
– Это не такой огонь. Этот чужой. Дома, в Ясенце, он горел, оставляя в небе черные хлопья. В Грозном было также. Аксенсорем поджог?
Он многим задавал похожий вопрос, но никто так и не смог разрешить Феофана от этого бремени. Одни отвечали невнятно, рассеянно, кривя душой, выжимая слова, как воду из полусухой тряпки, и слова их были такими же бедными и полусухими. Другие выкрикивали «Да!» с таким вызовом, словно старались запугать мальчика. Феофан не знал, почему его так мучит этот вопрос. Он точно знал, что Ясенец спалил живой огонь, но знал он и то, что это было во время войны, а теперь уже никакой войны не было. Алладио захватил Контениум, и в Оленьей впадине князь убил аксенсоремского короля. Рой победил. Мирный договор подписан. Так почему же продолжали гореть алладийские города?
– Да, – сказал Днестро после недолгого молчания. – Аксенсорем. Они сожгли твой дом и твою столицу. Ненавидь их, Феофан, не позволяй им пустить корни в империи теперь, когда одна из них стала женой императора. Ненавидь их! Всех ненавидь!
В князе говорила злость, но злость понятная и страшная, берущая свое начало от глубокого неистового горя, исходящего от этой земли. Феофан ему поверил. Но для человека невозможно жить в постоянной ненависти и раздражении хотя бы потому, что это неизменно ведет к нервному расстройству. Феофан определил для себя, что с этой минуты аксенсоремцев он ненавидит, но это была теория, проверить которую на практике до поры до времени было невозможно. Душа же его пребывала в неведении относительно этого решения, поэтому до прибытия в Витэй мальчик продолжал оставаться ребенком, каким и должен был быть в свои двенадцать лет.