Днем, когда Днестро было не до него, мальчик проводил время с выписанными из Дарграда учителями. Это были выдающиеся умы, одаренные и талантливые во многом, но не в воспитании детей. Они все как один требовали от Феофана слишком многого из того, что он не мог бы выполнить в силу своего возраста и незаконченного домашнего образования. Когда же мальчик и сам понял, что их ожидания находятся за гранью его возможностей, он стал откровенно лениться, сбегая с уроков куда-нибудь в стойла или погреться на солнце. В конце концов, учителя единогласно сошлись во мнении, что Феофана дурак и лентяй, о чем и доложили князю, и, конечно же, были отправлены обратно в класс исправлять его и доучивать. Феофан доучиваться не желал, исправляться – тем более, но делать все равно что-то приходилось. Потеряв всяческую надежду, наставники оставляли ему задание, а сами уходили в подземные камеры, где по-прежнему пытали виновных и обвиняемых. Задания были настолько легкими, что Феофан, имей он желание их выполнять, мог бы управиться в час, но растягивал на несколько дней единственное потому, что он и правда был по природе своей ленив, но еще более свободолюбив. Чужое внимание было для него пыткой, и все эти люди, стремившиеся дать ему хотя бы базовые знания перед тем, как отправить в Витэй, казались ему тиранами и врагами. В конце концов, рассмотреть в этом отлученном от дядьки и брошенном беспризорнике талант смог лишь один человек.
– Юноша, почему вы здесь, а не на занятиях? – спросил старик в темной рясе.
Феофан молча приоткрыл глаза. Он лежал на пригорке, а внизу зеленым ковром расстилалась долина. Вольный ветер опрокидывал и проминал травы, и метелки ковыля серебряной пеной качались поверху. Этот же ветер, поднимаясь по холму, срывался на самом его крае в бешеный порыв, поднимая волнение среди деревьев.
– У меня поручение особое, – отмахнулся мальчик.
– Какое же?
– Мишень видите? Мне нужно центр ее поразить пятьдесят раз.
Позади за деревьями и правда стояла мишень, одна из тех, которые забыли убрать после того, как княжеская свита неделю назад покинула эти края.
– Так а что же вы спите? – не отставал незнакомец.
– А что ж я надрываться должен?
Феофан и в этом возрасте был вынослив, как мул, а, став старше, стал и силен, как бык, но лень в его душе царила необыкновенная. Не любил он сложных наук, не тянулся ни к какому знанию, а только лишь и знал, как с мужичьем ругаться и на коне по степям разъезжать, топча колосья назло всем предостережениям. Все, что он знал в свои двенадцать лет, знал он лишь потому, что учителя в Ясенце ходили за ним, точно привязанные, и матушка его, Василиса Ивановна, за уши тянула сына к учебникам и брошюрам, которые выписывала из Долума и чей заумный язык вызывал в мальчике тошноту. Бывало, что отец заглядывал в небольшую классную комнату, которую отвели специально для его занятий, и, завидев Феофана, пыжащегося, надутого, недовольного, начинал смеяться над ним:
– Ты, сынка, дурачьем вырастешь, коль будешь и дальше в полях с мужичьем возиться!
– А я, может быть, землю нашу, – охотно вскидывался Феофан, – больше наук чужестранных люблю! Мне крестьянский труд дороже премудрости!
– Землю любишь? Ну так люби – это правильно. Но коли не крестьянином родился и крест тебе иной с рождения дали, то и неси его, как полагается, али не сын ты мне?
– Сын! – дулся он.
– Ну так и не жалуйся!
Но Феофан и не жаловался. Не имел он привычки ни рыдать, ни биться в истериках, только дулся слишком уж сильно, потому Игнатий Всеволодович, человек добродушный и ласковый, пройдя мимо классной комнаты еще раз или два, подхватывал сына за шкирку и тащил во двор драться на деревянных мечах или запрягать лошадь.
Феофан был очень близок с отцом и, когда пришла пора расставаться, ему было тяжело, хоть он этого и не показывал. В тот день на окраине Ясенца собралась вся дружина Игнатия Всеволодовича. Пришли проводить их в дорогу и местные бабы, хотя, как помнил Феофан, многие из отцовской дружины были не местными, а приезжали из соседних селений, но и их старушки крестили, как родных сыновей.
– С соседями не ругайся, без нужды в драку не лезь, – наставлял сына Игнатий Всеволодович. – Гонора ты великого, сейчас уже вижу, а ума не особого: не понимаешь ты, как и куда силу потреблять. А лучшее всего будь другом хорошим и товарищем надёжным. Матушку свою береги, слышишь!