Мальчик косо посмотрел на старика, ожидая увидеть на его лице снисходительную улыбку, какой взрослые встречали промахи детей, но тот по-прежнему сохранял серьезное лицо.
– Стреляете, без сомнений, тоже неплохо, – рассудил старик, подойдя к скату и глазами выискивая стрелу. – Во всяком случае, поправка на ветер была верной, да и рука у вас легко ходит. Где же вы должны были тренироваться?
– Во дворе за забором, – едва различимо пробурчал Феофан.
– А двор далече?
– Далече! Ни один листик на ограде не шелохнется.
– И сколько же на ваше задание вам выдали стрел?
– Сколько?– мальчик фыркнул. – Да сколько хочу!
– Как это сколько хотите?– возмутился мужчина. – Так не положено!
– Отчего же не положено? Спрос с меня маленький, взять им от меня нечего, а вот в допросах поучаствовать – это им интересно.
– Но вы ведь наследник! Вам самому не стыдно пролеживать бока?
Феофан насупился еще больше.
– А вы, дядя, сами кто будете? Неправильно это, коль вы меня знаете, а я вас – нет.
– Хмуров я, Измаил Семенович. И теперь, юноша, вы будете под моим надзором. Вы обещались.
Имя Хмурова было широко известно, но не потому, что он был главой Дарграда и Двенадцатым рыцарем Белой Дюжины, нет, такая слава – слава чиновника – в Алладио считалась дешевой. Хмуров был любим и уважаем в народе потому, что во время войны принял на себя обязанности по организации тыла, и во многом благодаря его дальновидности и настойчивости удалось избежать голода в наиболее отдаленных районах севера и востока Алладио, ровно как и мародерства. Однако для Феофана это имя не значило ровным счетом ничего, хотя, возможно, он слышал и не раз. Он осознанно отстранял от себя Дарград. В этом отношении его жизнь была четко определена: был маленький человечек, его плотно обступали домашние, которые существовали в его голове, привязанные к дому, и не существовали без него, их не так плотно окружали княжеские, которые без князя тоже не существовали, а вокруг них были поля, реки и синее небо. Все это Феофан понимал как «я», а все, что было вне «я» (другими словами, все, что он никогда не видел), было создано богами и существовало вне его воли, однако, попав в зону «я», занимало определенную нишу и с этого момента как бы зависело от него.
Дарград, которого мальчик никогда не видел, не имел ни образа, ни формы, и населявшие его люди были для Феофана призраками. Что уж и говорить, даже аксенсоремцы, в чьем существовании не было никаких сомнений, относились скорее к лесным духам, чем к живым людям, только потому, что мальчик ни разу в жизни их не видел. Вот и Хмуров, надсадно дышавший, говоривший свысока и с дразнящим вызовом, вышел из туманных образов, населявших мир вне «я», о котором Феофан знал, но частью которого себя не ощущал.
Феофан не был впечатлителен, чувства до разума доходили долго, а слова на него и вовсе никакого влияния не имели, поэтому, недолго поразглядывав горделивого старика, который начинал уже, по-видимому, закипать от того, что его не признают, мальчик, неожиданно усмехнувшись, спросил:
– И что же? Стрел станете меньше давать?
– Стану, – отрезал Хмуров.
– И пороть будете?
– Коль придется.
– И что, сами?
– Не сам. Прикажу.
– Стало быть, приказывать умеете, а пороть не умеете?
Тут уже Хмуров не нашелся, что ответить, и Феофан, заметив на его лице возмущение и растерянность, рассмеялся. Не знавший авторитетов, признававший лишь князя и Горислава Афанасьевича, и то только потому, что оба они были не последние люди в его жизни, Феофан рос насмешником и смутьяном, но даже в его шалостях, так сильно возмущавших старших и вызывавших смех у князя (за что они все и прощались), было что-то такое доброе и непосредственное, что злиться было совершенно невозможно.
***
Целое лето Феофан находился под надзором Хмурова, который не отворачивался от мальчика, казалось, ни на минуту, видя насквозь его смешливый нрав и боясь попасться на какую-нибудь нелепейшую шутку – одну из тех, которые казались карикатурно-глупыми и даже оскорбительными в этот год скорби. Впрочем, скорби Феофан не понимал и не хотел понимать. Хоть он и был до страшного вспыльчив, чувства в нем долго не хранились, и, оставаясь настойчиво невосприимчивым к давящей атмосфере уныния и горя, он единственный, казалось, был способен оставаться беззаботным, когда не так уж и глубоко под землёй продолжали пытать обвиняемых в заговоре против княжеской семьи. Впрочем, то, что Феофан видимо оставался спокойным, не означало, что он вовсе не впитывал злости, которой был окружён. Он то и дело слышал отовсюду, что это аксенсоремцы подожгли столицу, что это их пороховой огонь, что таким точно они сожгли и Ясенец, что Феофан должен – нет, обязан! – ненавидеть их племя. И Феофан ненавидел. Ненавидел искренне, беспощадно, ненавидел до боли, до тошноты, но узнал он об этом не сразу, а только встретив короля Звёздного архипелага. Сейчас же, не имея возможности обрушить свою ярость на голову кого-нибудь из аксенсоремцев, он баловался, подсовывая белесые одуванчики под носы коней, от чего они смешно чихали и фыркали.