Летом произошло одно замечательное событие. В княжескую обитель вернулась княжна Марья, долгое время считавшаяся погибшей в пожаре.
Хорошо было бы сказать, что Феофан запомнил тот день, когда в кругу незнакомых людей прибыла княжна Марья и кинулась в объятия деда. Говорили даже, что князь расчувствовался до того сильно, что с ним едва не сделался приступ. Однако же Феофан этот день и вовсе не заметил, а, узнав о возвращении Марьи, радости никакой не выказал и за пиршеством просидел угрюмый. По правде сказать, он был даже обижен на то, что княжна не потерялась где-нибудь совершенно случайно, и эта злоба, бессознательная, но мучительная, подтачивала его до самой их свадьбы. Которой, кстати, так и не случилось. Единственное, что Феофан припоминал из того дня, – как столкнулся на веранде с длинным сухощавым мужчиной, почти еще юношей, одним из тех, кто привез княжну Марью, тем самым навечно завоевав место в сердце князя. Это был Павел Илларионович, третий помощник Лобного судьи. Прежде он не раз развлекал мальчишек, Феофана и Алексия, когда им совсем уж нечем было заняться, а ими заниматься и подавно никому не хотелось, но Феофан находил скучными его забавы, имевшие под собой неясное и совершенно лишнее мудрствование. Не сказать, чтобы они друг друга не узнали, но Павел Илларионович даже не кивнул ему в знак приветствия. Находился ли он в задумчивости или же до того был горд собой, что не заметил княжеского преемника, но только его поведение показалось Феофану странным. Нес он себя слишком горделиво для судебного чинуши, а меж тем в невольных движениях, которых вдруг стало слишком много, читалась какая-то нервозность.
В августе внезапно и совсем не к месту начались дожди. Феофан заметно сник – занятия верхом прекратились, его перестали выпускать на улицу, боясь, как бы он не простудился до отъезда, а бившая через край энергия была непригодна для изучения заумных, но бесполезных наук. Его не интересовало устройство мира, никогда не задумывался он о созвездиях, и, смотря в небо, видел одно лишь небо. Не увлекала его и ботаника, которую он знал так, как выучил в Ясенце, то есть глазами: увидев волчью ягоду, он бы не стал ее есть, но вряд ли смог бы объяснить почему. С интересом он слушал только уроки истории и то лишь потому, что они напоминали былины, а былины и сказки Феофан любил. Мальчику было скучно в четырех стенах, и он повадился уходить в беседку, стоявшую за стряпущей избой, за баней и дальше до самого конца забора, где раскинулся яблоневый сад. Доходил он туда уже грязный, промокший до нитки, но дни были теплыми, и, сбросив свою жилетку, мальчик заваливался на скамью и долго смотрел за посадки мимо дороги, взглядом преодолевая расстояние до самых Заповедных лесов и дальше до Северных столпов, ничем не выдавая своего местонахождения потерявшим его нянькам и дядьям. Ему было очень тоскливо в эти дни. В дождь вся его душа обнажалась и болела, и предчувствие разлуки было как никогда сильно.
В один из таких дней он снова сидел в беседке. Стучали по карнизу крупные капли. С глухими шлепками падали они на плотную листву и, скользя по прожилкам, с тихим звоном разбивались о лужи. Легкий шипящий звук, которым наполнялся сад, взывал к его воспоминаниям, где матушка Василиса Ивановна мягким шепотом упрашивала его не плакать. Феофан, часто отвергавший свои воспоминания, потому что его сердце было воспалено до гнойников, и сейчас, и в юношестве, и даже будучи стариком никогда не понимал, как ему удается сохранять в памяти ее прикосновения так четко, словно он только сейчас с ними расстался.
Неправда, что он ничего не помнил, неправда, что он все забыл, неправда, что он простил пожар в Ясенце! Неправда, что он совсем не скорбел, неправда, что не боялся, неправда, что ему не было больно! Он все чувствовал и чувствовал так много, что порой его сердце готово было разорваться. Сны, которых он не видел, люди, лица которых он против желания забывал, обида, гнев и скорбь, в которых он жил, – о, как сильно это разрывало его душу! Невыносимо было на грани сна и яви быть счастливым, а, едва склонившись к пробуждению, но еще не открыв глаза, ощущать себя глубоко несчастным.
– Разве ты не знаешь, что прошлого не существует? – продолжал он спрашивать себя, оставаясь один. Это был один из постулатов Маховника, которому его выучил Горислав Афанасьевич. Его знали все дети военного времени хотя бы потому, что месяцами только эти слова приносили утешение. Для многих из них принять новую реальность, где они сироты, было куда легче, чем ждать возвращения братьев и отцов из Контениума и скорбеть по ним.