Днестро не стал объяснять Феофану свою мысль, считая, что тот и так все поймет, или же понимая, до чего она была опрометчивой и глупой, и опасаясь вдаваться в разъяснения, которые тоже вышли бы опрометчивыми и глупыми. Однако князь чувствовал, что поступает по отношению к мальчику несправедливо, и желание сделать для него что-нибудь значительное не давало ему покоя.
– Уже скоро ты отправишься в Витэй. Хочу сделать тебе подарок, – сказал Днестро, когда они виделись в последний раз (с возвращением княжны Марьи, он все реже вспоминал о Феофане). – Чай преемник теперь мой, а иметь ничего не имеешь. Живешь, чем подадут, – голытьба совсем! Говори, чего хочешь!
– Ничего мне не надо.
– А хочешь, Ясенец отстрою? А? Каково? Как был будет!
Князю почему-то очень понравилась эта идея, и он тут же загорелся, да так, что если бы сталось, что Феофан против, своротить Днестро с пути было уже нельзя.
– Не хочу, как был, – равнодушно пожал плечами Феофан.
– А как хочешь?
Мальчик промолчал.
– Говори, не боись! Вижу, что имеешь что-то на уме.
– Из камня хочу.
– Из камня, – протянул князь. Каменных построек в те времена в Алладио было мало, разве что какой-нибудь помещичий дом, и тот новодел, а старых построек из камня не было совсем. Почему – никто бы и не сказал точно, но у алладийцев с деревом обходиться получалось ловчее. Народ же они были такой, что учиться ничему без крайней надобности не хотели, да и менять свой уклад было бы слишком уж для них тяжело. Были они ментально неповоротливы и всяческие новые идеи отвергали со страшным упорством. – А, черт с тобой! Будет тебе из камня! Но не раньше, чем возвратишься с чужбины домой.
Даровав эту милость на словах, Днестро совершенно успокоился, а Феофан так и остался при своем – в предчувствии глубокого одиночества, недопонимания и злости. Он собирался в Витэй, как на войну, зная наперед, что алладиец слишком далек по своему укладу от Центральной империи, чтобы не навлечь на себя бед, и слишком горд, чтобы стараться этих бед избежать.
– Не переживайте о вашем отъезде, – посоветовал Хмуров, садясь на скамью. Дождь снова набирал силу. – Вам совершенно необязательно быть одному. Заведите друзей! Все в Амбреке – дети из родовитых семей, ничуть вам не уступающие. Будет хорошо иметь другом кого-то из их среды.
– Не хочу мараться о дружбу с ними!
– Ишь гордый! Я вас вовсе-то не принуждаю, только слышал, будто в этом году в Амбрек приехал сын герцога Вайрона. Вы ведь знаете, что князь и герцог большие друзья? Почему бы и вам не сдружиться с маркизом?
– Если только с маркизом, – нехотя уступил Феофан. – Но только потому, что он будет герцогом! А если я почую, что он слаб, то я сам стану герцогом!
– Для Алладио так будет только лучше.
На занятиях Хмуров присутствовал не всегда, но когда объявлялся, то все присутствующие – обычно это были Феофан, кто-то из учителей и, может быть, княжна с няньками, забредшие в классную комнату со скуки, – как-то неуловимо напрягались и старались сверх меры. И все потому, что Измаил Семенович имел привычку задавать неудобные вопросы даже посреди речи учителя, чем сбивал беднягу и ставил в неудобное положение.
– При неизбежном столкновении с противником прежде всего необходимо правильно выбрать позицию для размещения войска, – рассказывал Шумской, избегая смотреть на сидевшего в конце комнаты Измаила Семеновича. – Позицией с преимуществом можно считать положение на возвышенности с выходом к реке. В соответствии с этими главными требованиями выбирается место для построения крепостей.
– А исключения? – вдруг спросил Хмуров.
– Исключения? Какие тут могут быть исключения?
– Не все же крепости непременно стоят на возвышенности, – продолжал настаивать Измаил Семенович. – Феофан?
– Не знаю, – тут же ответил мальчик.