Ехали они невыносимо долго, останавливаясь редко, разве что на ночлег и сменить коней, а то и вовсе ночуя в каретах, которые, хоть и были сколочены со всевозможным шиком, были совершенно непригодны для сна. Феофан ехал один (из-за чего у него были изъяты все ножички и другие острые предметы, которые удалось отыскать) и всякий раз, когда ему объявляли, что следующую ночь они проведут в дороге, не находил себе места. Он то прикладывался на пол, то менял лавки, то приваливался к стенке у окна и постоянно просыпался. Вот и в этот раз он долго перекладывался, задремал, проснулся от сильной тряски, перелег и, кутаясь в плед, уже почти заснул, как тряска возобновилась. Феофан привалился к стенке и остался сидеть так, выглядывая наружу сквозь раздувающуюся шторку.
Стояла осень, и в то промозглое раннее утро, которое было еще даже не утром, а темными сумерками, было неясно, что принесет с собой новый день, – дожди или солнце. Карета выровнялась, преодолев ухабистую дорогу, и Феофан снова начал засыпать: он стал чаще закрывать глаза, дольше держать их в темноте под веками.
– Гляди-ка, – слышал мальчик из-за двери кареты, – пограничная застава.
– Где это?
– Да вон, видишь, две башни стоят, вышки смотровые то бишь.
Феофан резко вскочил и чуть не по самый пояс высунулся из окошка. И правда далеко впереди стояло небольшое поселение, над которым развевались алладийские знамена. «Застава», – повторил про себя Феофан, и сердце его болезненно сжалось. Там, за этими башнями, лежали чужие земли, светило другое солнце, текли незнакомые реки. За этими башнями кончалась алладийская земля.
– Остановите! – крикнул Феофан, дергая за дверную ручку.
Карета еще двигалась, когда мальчик спрыгнул со ступеньки.
– Здесь ждать! – крикнул он, убегая.
– Куда это барина понесло? – спросил ехавший рядом Алешка, служка Хмурова.
– По нужде, поди, побежал, – пожал плечами кучер.
– А чего далеко так?
– Такова нужда, значит.
В это время из своей кареты высунулся Измаил Семенович. Ему тоже не спалось, но дорогу он переносил куда спокойнее своего воспитанника, хотя и ворчал несравненно больше.
– Чего встали? – крикнул Хмуров, щуря глаза.
– Да вот, барин изволили убежать. Сказали стоять, мы и стоим!
– Куда это они изволили?
– Вестимо куда! По нужде! – бойко отрапортовал Алешка.
Измаил Семенович, накинув на плечи плащ, сошел с кареты.
Утро было бодрым, трава мокрой, как после дождя, и от свежести воздуха кружило голову. Феофан мчался, не разбирая дороги, и отчего, и куда он мчался, он не знал. Только ноги несли вперед, все дальше и дальше к горизонту, где за остроконечными елями небо готово было вот-вот разродиться новым днем. По ногам били высокие травы и ковыли, цеплялись за полы выбившейся рубахи репейники, и страшно жгло руки от хлестких ударов разросшейся крапивы. Мальчик продирался сквозь бурьян с неистовой жаждой в последний раз увидеть свое солнце, именно таким, каким оно бывало на рассвете, поднимаясь из-за пшеничных полей, – похожее на брусничную ягоду, на яичный желток, на крупные крепкие зерна пшеницы, на яркие махровые одуванчики, на медовые струи, на свежеиспеченный румяный хлеб.
Феофан выбрался из зарослей травы к лежащим за ними широким нивам, укачивающим на широкой, необъятной груди клонящиеся к земле тяжелые колосья. Упругой волной взметнулся ветер, взбивая пшеничные кудри мальчика, и опал. Этот же непостоянный, скачущий на воле ветер трепал их волосы, когда они с Алексием еще до зари седлали коней и гнали их вдоль большой дороги, а кругом в предрассветных лучах расстилалась кроткая, щедрая земля, вспыхивающая в редких прорывающихся лучах. И воздух наполнялся птичьим свистом, и ястреб, раскинув крылья, замирал высоко в небе, и все, что в суете дня казалось незначительным, становилось огромным. Здесь, почти уже у самой границы с Долумом, все было по-прежнему знакомо, и на мгновение Феофану показалось, что вот-вот из-за спины его окликнет княжич и позовет домой.
Но было некому позвать его. Ни сейчас, ни потом. Да и земли этой уже у него не будет. Он должен был лишиться ее так же, как уже лишился дома. Все погибло в огне: его семья, его друзья, его мечты. И все забрал Аксенсорем.