Неподалеку от дверей, держась в стороне от остальных, стояли, прислонившись к стене, два юноши. Один из них – широкоплечий, но до странности женоподобный, – с хитрой довольной усмешкой, похожей на оскал, стрелял глазами в толпу и наговаривал что-то на ухо второму, заставляя того слабо краснеть и посмеиваться. Феофан бы не обратил на них внимания, если бы этот первый не жестикулировал так оживленно.
– Феофан Бурьян, – объявил дворецкий. Ему велели представить мальчика в Общем зале, но не сказали каким образом, и он сделал это, как умел, – по-лакейски.
Конечно, все заранее были поставлены в известность о том, кто со дня на день должен был приехать в Амбрек, и ждали его с известной долей нетерпения: кто-то ожидал от скуки, кто-то из чистого любопытства, кто-то по одной привычке к ожиданию и связанному с ним волнению. Одни ждали, предчувствуя жестокое удовольствие в неминуемых разногласиях аксенсоремского короля и алладийского княжича, вторые ждали из чистого интереса посмотреть, как выглядят алладийцы, третьи ждали, даже не зная, почему и зачем, захваченные больше самой идеей ждать, чем появлением наследника Днестро, но ждали в той или иной мере все: и дети, и взрослые, и слуги, и учителя; бароны, графы, и виконты, получавшие письма от своих детей, тоже ждали. Но дождавшись, как это часто бывает, были разочарованы.
– Бурьян? – шептались дети. – Разве князя так зовут?
– Нет, княжеская фамилия другая, – отвечали ребята постарше. – Они то ли Днестровы, то ли Днестро. Этот не княжеский.
– Не княжеский? – передавали голоса из одного конца зала в другой. – А чей тогда?
– Может, это и не княжеский преемник вовсе, а так, посыльный? Поглядите на него. Одежда на нем совсем простая, будто крестьянская. Ни слуг, ни свиты с собой не привел.
– Алладийцы небогаты, да и погибло на войне немало.
– Жалко его, – пропищала одна из девочек. – Один совсем.
– Хочешь ему компанию составить? – рассмеялись ей в ответ.
Феофан слишком волновался, чтобы слышать эти разговоры. Все, что было сказано, он обдумал не раз, и был до крайности смущен, хотя до последнего убеждал себя, что ему и самого себя будет слишком много. Понимая, что и дальше стоять в дверях не получится, он прошел в зал обманчиво твердыми шагами и остановился, не зная, куда себя деть в такой толпе. Все диванчики, стулья и даже пуфики для ног оказались заняты, и отовсюду на него были направлены сковывающие, откровенные и бесстыдные в своем любопытстве взгляды. Он чувствовал, что не может от них отстраниться. Их было слишком много, и они давили его к земле, делая его маленьким и ничтожным.
– Ой, что сейчас будет! – услышал Феофан смешок из толпы.
– Что ты имеешь в виду? – спросил кто-то другой.
– Посмотри на аксенсоремца. Уже перышки раздувает.
Феофан повернулся в ту сторону, куда кивнул мальчишка, и остановился взглядом на том, кто больше всего походил на неферу, – на субтильном белокуром юноше. Заметив, что на него смотрят, тот смущенно указал в сторону двери.
Модест, по-прежнему стоявший рядом с Джеком, вовсе не искал драки, и даже вжался в стену, будто желая с ней слиться. Он весь вытянулся, подобрался, застыв в напряженной позе, прямой, точно жердь. Джек что-то говорил ему, косо поглядывая на Феофана, но он не слушал. Возможно, Модест и правда переживал в тот момент приступ злости, какая невольно одолевает нас при одном напоминании о перенесенной обиде, но эта злость была не такой, как в одно мгновение обуявшая Феофана ненависть.
– Ты! – закричал он, и его голос прокатился по всему залу. – Как твое имя?
Алладиец не сводил с неферу глаз и видел, как его лицо вытягивается, становится серьезным и даже суровым.
– Модест, – с вызовом ответил тот, вскидывая голову. – Модест из рода Фэлконов.
– Значит, ты неферу, Модест?
– Также верно, как и то, что ты алладиец.
Не помня себя, Феофан рванул на себя меч из доспеха. Оружие было тяжелым и громоздким, а хуже всего – тупым.
– Хочешь драться? – Модест стряхнул удерживавшую его руку и оттолкнулся от стены. – Хорошо.
Феофан набросился на него с неконтролируемой яростью, но Модест легко ушел из-под удара, оказываясь все дальше от Джека – казалось, единственного, кто не был увлечен дракой и сохранял ясность сознания. Дети, еще остававшиеся в зале, разом отхлынули к стенам, давая место для хаотичных атак Феофана. У Модеста были легкие ноги, и он без труда уклонялся от лезвия меча, что не делало происходящее проще: с каждым промахом Бурьян злился все сильнее. Рыча и скалясь, Феофан десятком ударов разрезал воздух, а Модест так ни разу и не сделал ни одной попытки его задеть. Он знал, что руки его еще слабы, и этими руками он ничего не сделает с крепким алладийцем, от его удара не появилось бы даже синяка, и потому он продолжал вертеться и юлить, избегая меча. Модест мог бы захватить ведущую руку Феофана и вывернуть ее так, чтобы тот в ближайшее время не смог держать даже перо, но по природе своей он не был жесток и всякой боли сочувствовал больше необходимого. Ему было легче подставить под удар себя, чем заставить страдать другого, и поэтому Модест продолжал вертеться, пока Феофан не сделал ложный выпад и, ударив по ногам, не повалил аксенсоремца на пол. Прежде, чем Феофан успел занести над ним меч (а поднимал он его совсем как топор, в конце концов, в зале доспехи были преувеличенно большими, и мечи были им под стать), Модест уже поднялся.