– Модест! Лови! – крикнул Джек, толкая по полу меч. Аксенсоремец подцепил его носком ботинка, криво перехватывая рукоятку в воздухе, и выставил лезвие плашмя, блокируя очередную атаку. Как он и ожидал, руки были слабы, и чтобы удержать вес чужого меча, ему пришлось использовать обе. Рывком он отбросил Феофана от себя и покрутил кистями. Суставы отозвались ноющей болью.
Неферу слабо оборонялся, но слабость эта была не из-за неумения (меч он держал вернее, чем Феофан). Его движения были болезненно вялы, словно его худоба была не аксенсоремской субтильностью, а самым настоящим недугом, от которого он еще не оправился. Нападать же Модест и не думал, только стоял в оборонительной стойке, и все ждал очередного удара. В Феофане же сил было с избытком.
Не вытерпев, одна из учениц вскочила с места.
– Да что же вы стоите! – закричала она дворецкому. – Зовите стражу, их нужно разнять! Он же его убьет!
Но дворецкий так и стоял, будто ничего не видя за своими разросшимися кустистыми бровями. И было в этом молчании две вещи, мгновенно пришедшие на ум Феофану. Во-первых, не ему одному до тошноты противны неферу. Во-вторых, он и сам здесь чужой.
Глава 12. Сирота из Алладио
На следующий день Феофан был вызван в кабинет директора и, как утверждали некоторые ребята, наказан. Многие из учеников были недовольны, считая, что соответствующее наказание должен понести и Модест хотя бы потому, что взялся за меч в Общем зале. Однако его защищал императорский дом, и преподавателям было куда проще игнорировать его, чем жаловаться и искать управы.
После разговора с Модестом Джек немного успокоился, и все вернулось на круги своя: снова к нему за стол подсаживались ученики разных возрастов и сословий, снова он играючи заражал их умы странными мыслями, и снова они слушали его, раскрыв рты, будто за все время своей нервной болезни он не утратил и доли своего завораживающего обаяния. Джеку было неприятен галдеж, вновь сомкнувший свои густые воды над его головой, но он терпел, участвуя в разговорах только тогда, когда его спрашивали напрямую. Я же не отвечала ни на одну реплику. Слишком тяжела была рана, которую они нанесли моей гордости в первые месяцы учебы, и я не желала прощать им ложь, которой наслаждались их отцы, довольные новостями из Амбрека. Я искала повода избавиться от обременительной компании всякий раз, когда вокруг меня начинала сплачиваться толпа. Это оказалось гораздо проще сделать, когда однажды за обедом к нам подсел Модест. Разговоры вдруг смолкли, точно рядом объявился прокаженный, и ребята единовременно посмотрели на него. Редко кто мог выдержать такое количество недружелюбных, тяжелых, злых взглядов, но Модест так и не поднял на них глаза. Он сидел, немного подавшись вперед, сохраняя напряженную позу, словно готовый в любой момент уклониться от удара.
Ребята встали.
– Пойдем, Джек.
Я взглянула на Модеста. Он никак не отреагировал: он уже неплохо контролировал свои эмоции и не лез в драку из-за одной небрежно брошенной фразы. Хотя я знала – ему хотелось.
– Зачем? – я продолжила есть.
– Разве ты не чувствуешь, – скривился мальчик из Шардов. – Воняет мокрыми перьями.
Шутки про перья неферу считались такой же незабвенной классикой народного фольклора, как взаимоотношения крестьянина и плуга, который в анекдотах за плуг или мотыгу мог продать жену. Все шутки про неферу сводились к их дальнему мифологическому родству с птицами. Согласно старым сказаниям, которые со временем приобрели историческую ценность, предки западных неферу – птицы, осененные кровью Духа Просветленного – жили в северных горах за Заповедными лесами. Затем северные народы обманом согнали их на корабли и отправили скитаться по Лазурному морю. Те несколько кораблей, что прибились к Звездному архипелагу, и положили начало западным неферу. Считалось, что даже небесный дракон Аброхейм, бывший центральной фигурой народных сказаний всех островных и прибрежных народов, родился именно на Звездном архипелаге, о чем прежде спорили Аксенсорем и Драконьи острова.