Феофан стоял особняком, дрался по любому поводу и всегда ходил с синяками и ушибами. Больше всего он любил цепляться к Модесту, высмеивая его и самого себя. Фэлкон сторонился его, но Джеку, оценившему по достоинству грубую силу, которой он сам был лишен, Феофан нравился. Иногда он будто намеренно сталкивал их лбами.
То, что годы спустя стало крепкой дружбой, началось с порнографических буклетов.
Джек был ханжой, брюзгой и нарциссом, на женщин он смотрел пренебрежительно, считая их в известной степени обузой, и его интерес к эротической литературе никто объяснить бы не смог. Подобно тому, как, едва почувствовав неприятный запах, человек начинает принюхиваться, чтобы понять природу его происхождения, Джек листал непотребные картинки, глумясь над ними и, возможно, пытаясь понять свой интерес – или отсутствие такового.
Сборники были сброшюрованы небрежно в подпольной типографии, страницы в них были легкими и маркими. Обычно Джек листал свои книжки во время занятий, в тайне насмехаясь над преподавателями Амбрека. В тот день у брошюры разошелся переплет. Пару листов выскользнули прежде, чем Джек успел заметить, и плавно опустились между партами под ноги проходившего мимо Вивьена Трепа, преподававшего в Амбреке астрономию. Тот поднял листы и, потрясая ими в воздухе, спросил, гневно глядя на Феофана:
– Вы обронили, молодой человек?
– Не я, – с вызовом ответил Феофан.
– Как вам не стыдно! – воскликнул Треп. – Эти грязные карикатуры лежали у вашего стола! Не смейте оправдываться!
Феофан коротко посмотрел на Джека через плечо. Закусив большой палец, он о чем-то задумался и вдруг посреди гневной триады вскочил:
– Да, это мои!
Он протянул руку, чтобы забрать листы, но мужчина отдернул руку.
– А, так вы изволите ими воспользоваться? Да такому старикашке одних карикатур мало будет, – он незаметно протянул руку, и Джек пододвинул ему сборник. – Возьмите лучше всю брошюру!
На следующий день руки у Бурьяна были такими опухшими, что без боли он не мог держать даже перьевую ручку. Его снова наказали. Когда же я подошла извиниться, он только пожал плечами:
– А чего мне будет-то? Что ни делай, а они все равно подловят меня на какой-нибудь мелочи. Так лучше хоть за дело.
За полгода Феофан успел насолить всем, до кого только смог дотянуться, и наказаний для него не жалели: его могли пороть, бить по ладоням и делать некоторые другие вещи, которые, как полагали придворные учителя, очень помогают алладийским детям сконцентрироваться на учебе. Бурьян никогда не жаловался и никогда не показывал своих ушибов. Только по косвенным признакам можно было догадываться, что именно выпало на его долю. И все-таки он был редкостным упрямцем: там, где он ошибся однажды, он ошибался вновь. Такому упорству были только рады.
Алладийцев не любили, вернее сказать, ненавидели. Белвар так и не влился в объединенное королевство, сохранив за собой право на ценности, которые среди алладийцев считались традиционными. Они не принимали участия в праздниках империи, отмечая свои, и не делили общую веру; они сопротивлялись всему новому и никому не навязывали своей философии жизни, давая каждому нести свой крест самостоятельно. Их называли дикарями и варварами за отсутствие блестящих манер у их детей. Перед ними преклонялись на войне, чтобы после победы поносить за праздничным столом на родине.
Феофан был единственным алладийцем в Амбреке. Князь Днестро продвигал политику сепаратизма, поэтому с недавних пор орден Четырехглавого Креста существовал сам по себе, однако ему все-таки пришлось отправить в академию Феофана, чтобы заявить о своем выборе наследника более чем публично.
Но даже с алладийцами никогда не поступали так, как поступали с Феофаном.
Я стояла у дверей уже второй час. Бурьян должен был освободиться от своей повинности и пойти со мной в манеж. Он так задерживался не первый раз, но впервые я чувствовала тревогу.
– Джек? Ты все еще здесь? – ко мне подошел Модест.
– Да, как видишь, – я вцепилась руками в обшивку лавки.
– Выглядишь дурно.
– Зато ты красавец, как всегда.
Модест присел рядом со мной и долго смотрел в упор, будто ожидая от меня каких-нибудь новостей. Он не был особо дружен с Феофаном, но был привязан ко мне и Джеку.
– Что-то не так, – наконец сдалась я. – Не могу объяснить, что и почему. Голова болит.
Модест кивнул. Откинувшись на стенку, он смотрел в окно напротив, и свет, пробивающийся сквозь стеклянные ромбы в оправе черного дерева, освещал его фигуру, точно он был мраморной статуей. Мы находились в башне, и кроны деревьев не доставали до той части неба, в которую недвижимо уставились глаза Модеста. В тихом коридоре было только бескрайнее небо и тревожное ожидание.