Тихо в лавке.
Сонная муха кружит над газовым фонарем, тычется в стекло.
Куклы смотрят на Брокка мертвыми рисованными глазами.
- Аль-Ахэйо, белая жемчужина альвов. Город вечного лета…
Муха упрямо долбится, пытаясь пробить слишком толстое для нее стекло, не понимая, что за ним - огонь и смерть.
- Он исчез в одночасье, утонул в пламени. Его прекрасные дома… сады… великая библиотека…
- А люди?
- И люди. Вспыхнули и сгорели, словно спички. Но кто думает о людях, милая леди? - продавец выбрал оплавленный кусок мрамора. - Возьмите на память о том, что когда-то в этом мире существовало чудо…
Камень. Всего-навсего камень. Мрамора кусок. И воздух горький, пропитанный дымом, вызывающий тошноту. Брокк стискивает зубы, сжимает кулаки.
Надо дышать.
И постараться не уронить свертки… там белый альвийский шелк и маска, шкатулка с гребнями, кажется, зеркало… и то ожерелье из посеребренных перьев цапли.
- Брокк, - мягкая ладонь ложится на висок. - Ты не виноват. Слышишь?
- Я…
Вязкая слюна, которую не сразу получается сглотнуть. И пустые окна альвийских лавок.
- Я просто хотел остановить войну, - слова даются с трудом, точно язык онемел. - Понимаешь? Остановить… абсолютное оружие… Драконы, чтобы преодолеть Перевал… добраться… не важно куда, до Побережья, до Холмов… или Аль-Ахэйо…
В его сне люди выходят, чтобы посмотреть на драконов. И сгорают.
Как спички.
Много-много спичек, которые вспыхивают в одночасье.
- Взрыв на пустыре… его бы хватило, чтобы альвы задумались… но Король… я не могу осуждать короля…
…кому интересны пустыри, Мастер. Будьте реалистом, война эта слишком затянулась, чтобы ее просто остановить. Альвы должны уйти. Она должна уйти… поверить, что мы действительно способны…
- Я виноват, Кэри, - он повернулся и поцеловал ладонь. - Я - создатель и…
…и если город Камня и Железа просядет в огненную купель, это будет в какой-то безумной мере справедливо.
Закономерно.
- И я не уверен, что после смерти жила примет мой огонь.
Она ничего не сказала, но, поднявшись на цыпочки, коснулась губами губ.
- Я… - пальцы коснулись свертка. - На балу я буду белой цаплей… тебе придется надеть костюм птицелова…
Глава 20.
Безумный день.
Безумный дом, в котором все дни безумны, и Таннис теряет им счет. Она знает, что в доме этом не так уж давно, но теперь ей кажется - вечность прошла.
В этой вечности она и вправду привыкла.
…к ледяному равнодушию Ульне и белым ее нарядам. К отвращению супруги Освальда - та не давала себе труда скрывать его. К истеричному веселью Марты и ее бесконечному рукоделию.
…к холоду, который поселился в ее комнате. Старый камин растапливали, но к середине ночи дрова перегорали, пламя гасло, а сквозь старые рамы сквозило.
…к комковатой перине, ледяным простыням и грелке, которую приносила Марта. Она появлялась каждый вечер, она вовсе следовала за Таннис по пятам, раздражая нарочито веселой болтовней, лязганьем спиц и печеньем… Марта заботливо поправляла одеяло и совала под них нагретые кирпичи, обернутые тряпьем, приговаривая:
- Так теплее, Освальду не понравится, если ты простынешь. Хочешь молочка? Молочко с медом полезно для расстроенных нервов…
Таннис пробовала отказываться, но ее не слышали.
В этом доме можно было кричать во весь голос, и все одно остаться неуслышанной. И устав бороться - дом тянул силы - Таннис просто кивала. Марта радовалась. Она спешила на кухню, чтобы вернуться с подносом. На подносе стоял одинокий стакан с горячим, зачастую подгоревшим молоком, сдобренным изрядной порцией меда. И Марта садилась на край кровати, смотрела на Таннис.
А в светлых ее глазах появлялось выражение престранное.
- Не верь ему, - сказала Марта однажды.
Сколько дней прошло?
Десять? Пятнадцать? Первое время Таннис пыталась их считать, но устала… она так быстро уставала здесь, кажется, просыпалась уже утомленной. И долго лежала, борясь с желанием остаться в постели. Никто ведь и слова не скажет…
Под одеялом тепло.
И если накрыться с головой, то можно притвориться, что нет этого страшного места, что Таннис лежит в своей квартирке, и вот-вот Кейрен позовет ее к завтраку.
Запретное имя.
Закрытая память, на замок и ото всех…
- Кому не верить? - Таннис говорила, потому что должна была говорить, иначе она станет безумна, как остальные.