Скрипела палуба.
И выкрашенные в нарядный зеленый цвет борта, просели низко.
На носу баржи сидела девушка в роскошном бархатном платье. Сидела неподвижно, сцепив руки на груди, глядя на мутную бурую воду, на ледяное крошево.
- Ты не замерзла? - Олаф набросил на плечи девушки плащ.
Она не шелохнулась.
Рыжие волосы, бледное неподвижное лицо.
И плащ медленно сползает, но удержать его не пытаются. Девушка, кажется, вовсе не ощущает холода.
- Ты бы доктору ее показал, - Инголф стоял, опираясь на грязный борт, и сковыривал ногтем рыжее пятно ржавчины.
- Обойдусь и без твоих советов.
Инголф лишь хмыкнул. Он был настроен вполне себе миролюбиво, хотя обстоятельства менее всего к миролюбию располагали.
- И место мог бы подобрать поприличней… она вообще нас слышит?
- Слышит. Просто… ей нравится на воду смотреть.
Когда Олаф отступил, девушка обернулась, но убедившись, что исчезать совсем он не собирается, успокоилась. Инголфа, как и самого Брокка, она, кажется, не замечала.
- Чувствую себя заговорщиком, - Инголф спускался первым. В трюме, пусть и наскоро переделанном под жилище, все еще стоял терпкий рыбный дух. По потолку расползались пятна влаги, да и разбухшие стены не казались сколь бы то ни было надежными.
- Боюсь, мы все и есть… заговорщики, - Брокк потер переносицу, пытаясь отрешиться от запахов. - Но я благодарен, что вы…
- Оставьте свои реверансы, Мастер.
Инголф занял низкую козетку, он полулег, забросив ногу за ногу. А под голову сунул расшитую золотой нитью подушечку.
- Сутки не спал, - пожаловался он, хотя никто ни о чем не спрашивал.
Олаф кружил, если и останавливался, то лишь затем, чтобы прислушаться к происходящему вовне. Впрочем, вряд ли он слышал хоть что-то. Старая баржа скрипела, кряхтела и грозила рассыпаться, но держалась на привязи корабельных канатов. Борт, обвешенный холщовыми мешками с песком, то отползал от пирса, то оседлав вялую волну, ударялся, терся, скрипел.
Брокк занял место за коренастым, сколоченным из грубых досок столом. Олаф замер, обратив взгляд к трапу. Инголф, подобрав с пола еще одну подушечку, прижал ее к животу.
- В заговорщиках бывать не доводилось, - произнес он задумчиво.
Брокку тоже.
Он запустил руки в волосы. Голова раскалывалась, которые сутки на ногах… он уже и не помнит.
Сон.
Явь.
Человек в маске. И пусть Брокк знает достаточно, чтобы назвать его имя, но оба соблюдают правила игры. Взаимная вежливость, которая порой кажется бессмысленной как и эта его попытка побега.
- Пожалуй, - голос его звучит глухо, от усталости ли, или же потому что само это место гасит голоса. - Для начала я должен кое-что объяснить… показать…
…его тайна, одна из многих, появившихся в последние дни, плотно прижималась к коже. Эта тайна поначалу причиняла неудобства, вполне конкретные физические, ибо кожаные ремни натирали, они пропитывались потом Брокка, становились скользкими, неудобными. И он постоянно раздражался, с трудом сдерживая желание избавиться от сбруи.
Его тайна пряталась под пиджаком и жилетом, плотным, из мышастой ткани, под рубашкой и корсетом, хотя прежде Брокк корсеты не носил.
Инголф наблюдал молча.
Олаф кружил, с каждым кругом он подходил все ближе, и ноздри его раздувались, словно он, безумный, и вправду слышал голос пламени.
- Вам помочь? - вежливо осведомился Инголф, подбрасывая подушку вверх.
Поймал.
И вновь подбросил.
Он мнет ее, оставляя на темном бархате длинные следы. И их же затирает.
- Спасибо, я как-нибудь сам.
Все-таки неудобно. И холодно. Кожа белеет, и темная сеть ремней выглядит на ней как-то вовсе уж неестественно. Брокк даже трогает, убеждаясь, что сбруя не исчезла.
- Надо же, как вас угораздило, - Инголф подбрасывает подушку, но не ловит, и та падает куда-то за пределы ковра, где палуба - просто палуба. - Даже знать не хочется, где такие подарки раздают.
Металлическая капсула, не вшитая - вросшая в бычью кожу, поверх которой вьется узор из железа. Патрубки. Проволока. И стеклянная хрупкая колба, забранная в металл.
Олаф замирает. Колени его подгибаются, плечи идут вперед. Он тянет руки, но заставляет себя успокоиться, только выдыхает резко, судорожно.
Инголф подходит, тесня Олафа, и тот, оскорбленный, рычит.
- Угомонись, мальчишка.
Затрещина обидна, но как ни странно, она приводит Олафа в чувство. И тот, отведя взгляд - под ноги смотрит, на замызганный ковер - бормочет.