Исход поединка решила случайность. Убийца подался далековато вправо и локтем задел деревянный столб, что подпирал крышу. Внимание нападавшего на миг отвлеклось, а в следующий момент шпага дона Себастьяна ужалила его в правый бок. Парирующий удар не позволил лезвию войти глубоко, но буквально вырвал клинок из раны, оставив длинную царапину. Убийца зашипел сквозь зубы.
Шпага дона Себастьяна тем временем описала острием полукруг, нацеливаясь в грудь врага. Запоздало пытаясь отразить этот удар, тот сам направил клинок Эспады в свою шею.
Послышался тихий сдавленный хрип. Дон Себастьян выдернул шпагу. Убийца, пошатнувшись, привалился левым боком к загородке. Его шпага в последний раз взвилась в воздух. Это был даже не удар, а так — отмашка. Ответным выпадом Эспада пронзил своего противника насквозь. Острие вышло из тела и прокололо левую руку. Шпага убийцы в этот момент взлетела в верхнюю точку своей траектории, пальцы разжались, и оружие улетело куда-то в угол.
— Боже мой.
Эспада бросил взгляд через плечо. На почтительном расстоянии застыл хозяин трактира. Глаза этого упитанного сеньора округлились под стать его животику. Наверняка не каждый день здесь происходили подобные поединки. Диана, оттеснив лошадь к загородке, стояла с хлыстом наготове. Дон Себастьян выдернул шпагу, и убийца медленно сполз по загородке на дощатый пол. Поразительно, но он все еще был жив. Попытался что-то сказать, но не смог. Хриплый призыв утонул в кровавой пене. Умирающий здоровой рукой подтянул к груди проколотую и сложил их в молитвенном жесте, но взгляд потемневших глаз оставался твердым. Он не просил призвать к нему священника — он его требовал.
Вот так поразительно устроен испанский грабитель. Всю жизнь усердно собирал грехи, чтобы последние минуты своей жизни потратить на поиск того, кто бы их отпустил. И, что особенно удивительно, находил. Мир не без добрых людей, и кто-нибудь да призывал священника к умирающему. Нередко это оказывался тот, кто только что продырявил бедолагу. Дон Себастьян, кстати, не был исключением из общего правила, но это — когда позволяли обстоятельства. Сейчас явно был не тот случай. Падре Доминик, проигнорировав обстоятельства, опустился прямо на пол рядом с умирающим. Дон Себастьян и не заметил, как монах оказался рядом.
— У нас нет времени, падре, — напомнил Эспада.
— Да, вы идите, я догоню, — коротко кивнул монах. — Мир тебе, сын мой.
Последнее уже относилось к умирающему. Он что-то прошептал, но Эспада опять ничего не разобрал. Да он и не вслушивался. Последнее отпущение грехов — штука сугубо личная. Даже на войне, где оно чаще случалось у всех на виду, слова — если вообще удавалось что-либо разобрать — предназначались только священнику. И тот тоже спешил. Умирающих выносили с поля боя одного за другим, укладывая в последнюю для них шеренгу, и смерть косой подгоняла одного на всех священника. А у того, бывало, даже не было под рукой всего необходимого. Только крест и вера. Правда, их ротный капеллан уверял, что этого «чуть больше чем достаточно». Никто не спорил. Некогда было. Соборовать можно только тех, кто еще в сознании, а умереть без отпущения грехов никому не хотелось. Вот и этому тоже.
Эспада поймал разволновавшуюся лошадь под уздцы и вывел наружу. Других претендентов на их дублоны не наблюдалось. Эспада вытер шпагу и только тогда вернул ее в ножны. Следом свою лошадь вывела Диана. Оглянувшись, Эспада заметил, что умирающий буквально вцепился в нее взглядом. Иные за жизнь так не цеплялись. Не знал, наверное, что деньги были у дона Себастьяна.
Девушка потрепала лошадь по холке, взъерошив седую гриву, и ловко взлетела в седло. Эспада даже не успел предложить свою помощь. Хуже того, у него и оседлать лошадь столь же непринужденно не получилось. Ему не так уж часто доводилось ездить верхом. Диана едва заметно улыбнулась и тронула лошадь.
— Дураком он был, по-дурацки и умер, — сказала она, когда дон Себастьян поравнялся с ней.
— Ты его знала?
— Немного. Несколько раз пересекались. Имени не знала, все звали по прозвищу — Гадюка. Со шпагой он ловко управлялся, но связываться с ним — себе было дороже. Он убийца.
Эспада глянул на нее с недоумением. Девушка, перехватив его взгляд, усмехнулась.
— Нет, знаешь, разбой — это другое дело. Он — ради денег. А Гадюка убивал, даже когда в этом не было никакой необходимости. Что-то с головой у него было не того. Ну и кому он такой нужен?