– Его светлость ждёт меня, – повторил Мора.
– Так ступай – куда идти, сам знаешь. Мне недосуг тебя провожать, я занят, – поручик тряхнул локонами и предъявил вязание. – Госпожа Дурыкина презента от меня к вечеру ожидает.
Мора вошёл в дом, потрясённый случившейся переменой. Поручик же уселся в прихожей на кушетку и вернулся к своему занятию – продолжил вязать какую-то салфетку. Мора проследовал по пустынному коридору, постучал в дверь той единственной комнаты, в которой бывал здесь. Услышал сердитое «Herein!» и бесшумно вошёл, прикрыв за собой дверь.
Князь писал что-то за своим пюпитром – возможно, те самые мемуары, «Семьдесят интересных лет» – и головы не повернул, когда Мора вошёл. На стене прибавился гобелен внушительных размеров, с вытканными на нём изображениями жителей Севера, и каждый житель держал в руках своё охотничье орудие. Так святые на иконах держат в руках атрибуты, орудия, которыми были они убиты.
– Ваша светлость, вы звали меня? – напомнил о себе Мора.
Князь повернулся, отбросил перо – и чернильные брызги запятнали бумагу и белый его манжет.
– Ты обошёлся мне втрое дороже, чем в прошлый раз, – сердито признался старик, – ты стоил мне так дорого, что сейчас я даже готов обнять тебя.
– Так обнимайте, никто не видит, и вшей на мне уже нет, – усмехнулся Мора.
– Не могу, – признался князь, – гордыня не позволяет.
– Тогда и не надо, – и Мора заговорил на всякий случай по-французски. – Вы желаете продолжить то дело, о котором прежде просили меня?
– Продолжай, – со своим чудовищным акцентом отвечал старик. – Видишь, я даже стреножил нашего поручика. Сидит в уголочке, вяжет.
– Теперь я ещё больше вам должен. Но я постараюсь расплатиться за вашу милость…
– Мне не нужно служить семь лет, как той твоей даме. Я выкупил тебя из острога – так это самому мне нужно было больше, чем тебе. Просто сделай то, о чём я тебя просил – и станем в расчёте.
– Я слышал, вы были больны? Как сейчас здоровье вашей светлости?
– Светлость ваша едва не отдала богу душу. Да и до сих пор чёртов клистир ещё не разрешает мне ездить верхом. – Мора понял, что речь идёт о докторе. – Ступай, Мора, и возвращайся, как будут вести. Моя сословная гордость протестует, но я до смерти рад тебя видеть.
– Я тоже бесконечно счастлив, что вы живы! – поклонился Мора.
– Как лакей… – проворчал старый князь. – Возьми урок у Булгакова, он кланяется как бог.
Мора задумался – кланяются ли боги, и если да, то кому, – но вслух ничего не сказал.
Из Москвы прибыл давешний гончий – а имя его было Лев – и с присущей ему невозмутимостью назвал астрономическую цену за свои услуги.
– Ты прежде вдвое меньше брал, – взмолился было Мора.
– Прежде я бумагу возил, а теперь повезу человека, – отвечал гончий, и Море нечем стало крыть.
– Ты женился? – спросил гончего Мора.
– Раз приехал к тебе – значит, не женился. Загадал я, что это дело будет у меня последним – а тебя, как на грех, закрыли. Я уж думал, никогда мне не завязать…
– А как поживает почтенная госпожа Гольц?
– Что ей сделается. Живёт не тужит, старик к ней сватается богатый, а госпожа наша всё перебирает – то ли старый жених, то ли молодой секретарь. А так-то всё у ней по-прежнему – карты, движ барыжный, бардак новый открыла…
– А про меня говорила что-нибудь? – спросил Мора без особой надежды.
– Как узнала, что с тобой в Соликамск собираюсь, – велела беречь тебя и обещала ноги вырвать, если что с тобой случится. А больше – ничего.
Гончий посмотрел на Мору – большой, покатый, как валун, – и во взгляде его, обычно туповатом и сонном, забрезжила ирония: – Может, и плачет Матрёна по ночам в подушку по тебе – я того не знаю. Беречь тебя велела – как тухлое яйцо.
Глубокая ночь. Соловьи в саду, и запах черёмухи из раскрытых окон – будто у кота под хвостом. За окнами угадывается река, и на реке – одинокие фонарики ночных рыболовов. В комнате горит одна свеча, и той скоро конец – пламя мечется, пляшет, бросая на стены страшные, живые тени. Бывший герцог Курляндский и Земгальский, бывший регент, ныне же всего лишь навсего господин Эрик Биринг (или Бирон – но теперь лишь для своих благороднейших французских родственников Биронов де Гонто, храни их бог и дай им всех благ) пишет письмо на листе, закреплённом на высоком пюпитре. В чёрные зеркальные глаза герцога, играя, танцуя, глядится дьявол.
Свеча догорает, да и писать осталось совсем немного.
На стене за спиной экс-герцога – внушительных размеров гобелен с оригинальным сюжетом «Народы Севера и их разнообразие». Один из гобеленных героев вдруг отделяется от стены – но нет, это не загулявший эвенк, а молодой цыган с повязкой на лице, прячущей рваные ноздри.