Бывший герцог оглядывается на него и говорит по-немецки:
– Ещё немного, Мора, я скоро закончу…
– Поторопитесь, скоро сменится охрана, – по-русски отвечает цыган, его речь неожиданно грамотна и чиста для бывшего каторжника.
Письмо дописано, экс-герцог передаёт сложенный, запечатанный листок посланнику, обнимает его на прощание.
– С богом, – шепчет по-русски.
И посланник, по-волчьи сверкнув зубами, отвечает:
– Не верю в бога, – уже растворяясь текуче в оконном проёме, в тёмном чреве сада, в соловьиной ночи.
Старик подходит к окну, вглядывается близорукими глазами в белый сад и в чёрное, звёздное небо. Всё это было уже с ним однажды – белый растрёпанный сад, небо с мерцающими созвездиями, такое же окно, в которое смотрел он последними, отчаянными, слезящимися глазами на уходящего от него человека.
Эпибалон эклаен, будь он проклят.
– А что, граф, во время ваших походов вы никогда не предпринимали ничего важного ночью? – лукаво спросил гофмаршал Лёвольд голосом мягким – как пух, как соболиный мех – и сделал выразительное движение бровями.
Фельдмаршал фон Мюних, дубина военная, не понял толком, то ли он жертва куртуазного флирта, то ли заговор его раскрыт и всё пропало, и отвечал деревянным голосом:
– Не помню, чтоб я когда-нибудь предпринимал что-нибудь чрезвычайное ночью, но моё правило – пользоваться всяким благоприятным случаем.
Герцог смотрел на обоих через стол и думал: «Дураки оба». А дураками они оба не были, и по всему выходило, что дурак сейчас как раз герцог. Фельдмаршал отвёл глаза, а Лёвольд, наоборот, смотрел на герцога внимательно и улыбался лёгкой, летучей, за столько лет отрепетированной придворной улыбкой, в призрачных ореолах свечей – хрупкий и белый, как фарфоровая кукла.
– Поздно, пора гостю и честь знать. Прощайте, ваша светлость, и прощайте, граф.
Фельдмаршал, озадаченный намёками, от греха поспешил восвояси. Герцог проводил его, вернулся – Лёвольд сидел в кресле, играл перстнями и смотрел на него исподлобья.
– Что это был за спектакль, Рейнгольд? – сердито спросил герцог. – Зачем тебе знать, что он делает по ночам?
– Я пытался понять, придёт ли он этой ночью по твою душу с гвардейцами… – Лёвольд сощурил глаза – бархатные, божественные, погибель всех фрейлин. – И по всему выходит, что он придёт.
– И что теперь мне делать? – герцог не верил в мятеж, но ему интересно стало, каким будет ответ.
– Я не знаю, Эрик. Поставь охрану, положи пиштоль под подушку… А лучше всего – арестуй фельдмаршала первым. Не у того ты спрашиваешь… – Лёвольд пожал плечами и театрально вздохнул. – Я не военный человек, я просто не знаю.
– Рене…
– Не зови меня этим детским именем, – поморщился Лёвольд. – Моё имя имеет прекрасную полную форму.
– Хорошо, Рейнгольд… – Герцог приблизился к его креслу и встал позади, опершись руками о спинку. – Что будешь ты делать, если меня вдруг арестуют?
– Какого ответа ты ждёшь? – в голосе Лёвольда отозвались и обида, и насмешка, и отчаяние. – «С тобой я готов и в тюрьму, и на смерть идти»? Прости, Эрик, это не совсем в моей манере. Меня могут не так понять, если я попрошусь к тебе в равелин. – Лёвольд запрокинул голову, поймал руку герцога, лежащую на спинке кресла, и прижал к губам:
– Я люблю тебя, Эрик. Но себя я люблю больше. Уж извини меня за это. Поставь охрану у дверей спальни. Я не хочу оказаться Кассандрой. – Лёвольд помолчал, провёл рукой герцога по своей фарфоровой щеке – и отпустил. – Завтра я приеду к тебе. В семь утра, по первому утреннему снегу.
– Ты же спишь до обеда, – усмехнулся герцог.
– Ради тебя проснусь. Лишь затем, чтобы убедиться, что я всё-таки не Кассандра.
– Ты можешь переночевать и здесь.
– Спасибо, нет, – Лёвольд смешно сморщился. – Из-за всех этих траурных дел – прости, Эрик – я две ночи спал на составленных вместе стульях, и всё оттого, что кое-кто сломал козетку в моей жалкой каморке гофмаршала. Хочется уже лечь на что-то ровное, и чтобы оно не рассыпалось под тобой посреди ночи. – Лёвольд зевнул, прикрыл рот рукой – блеснули перстни и полированные ногти. – Я, пожалуй, тоже отправлюсь домой. Ваша светлость проводит гостя?
– Могу даже завернуть тебя в шубу.
Но в шубу гостя заворачивал лакей.
Герцог смотрел с досадой на торжественное облачение субтильного Лёвольда в пушистый соболиный мех – лакей лебезил, Лёвольд жеманничал. На сердце скреблись кошки – да что там, целая рысь.