– Откуда ты знаешь Вийона?
– Прослушал два курса в кёнигсбергской Альбертине, – признался Мора, и голос его зазвучал насмешливо и совсем уж непочтительно.
В чёрных глазах князя заплясало адское пламя.
– Врёшь! Какая фреска была на потолке в библиотеке?
– Тю! Баба в шлеме, на коне и с голым задом. Уж прошу прощения, ваша светлость…
– Минерва, болван, – старик вгляделся в Мору и – недоумённо: – Но ты же цыган?
– Мать моя была цыганка, ваша светлость, а отец – граф Делакруа. Он хоть и не признал меня, но образование моё исправно оплачивал.
– Де Ла Кроа? – усмехнулся князь. – Не Виллимом ли звался твой отец?
– Нет, ваша светлость, он был Гастон Делакруа. Может, и сейчас ещё живёт в Кёнигсберге.
– Знаешь, юноша, фамилии де Ла Кроа не очень-то везёт в этой варварской стране, особенно после смерти. Один лежит в стеклянном гробе уже полсотни лет, голова другого плавает в кунсткамере в банке со спиртом… Может, стоит тебе вернуться на родину, в Кёнигсберг, и не гневить бога?
– И рад бы, но нельзя… – Мора понизил голос, чтобы поручик не услышал: – Ведь в Кенигсберге я убил человека.
У князя стало такое лицо, что Мора всерьёз забоялся – не хватит ли деда родимчик.
– Да ты врёшь! Не может такого быть!
– Дурное дело нехитрое, – чуть смущённо отвечал Мора.
– Или ты шпион? Хотя кому это надо? Кому мы нужны? – сомнамбулически задумчиво проговорил князь. – Все мои враги далеко, дальше даже, чем я, – один в Пелыме, другой в Берёзове… Третий в Соликамске.
Мора чутким ухом поймал паузу между вторым и третьим врагами, но не знал ещё, к чему она, – просто запомнил.
– Готов поспорить, ты толком и не знаешь, с кем говоришь? – догадался князь, и Мора не без облегчения кивнул.
– Грешен, не знаю. Дик, туп, неразвит.
– Ничего, расскажут тебе, – старик явно повеселел. – Так ты хочешь остаться при мне?
– Если есть место псаря или конюха. Ваша светлость видели, как я обращаюсь с собаками.
– Надеюсь, у тебя и в самом деле нет лишая. Мой псарь, Франц Айсман, помер недавно. Повезло тебе, цыган. Ступай в дом через дорогу, к Готлибу, вон Булгаков тебя проводит.
Поручик взвился в своём кресле и выкрикнул на дурном немецком:
– Ваша светлость, он колодник! Цыганва! Рваные ноздри! Такой псарь всех собак, всех лошадей у вас сведёт!
– Люди всё отдавали мне сами, – по-русски шепнул ему Мора. – Зачем красть, если дают и так?
Старый князь расхохотался – как демон.
– Вот и следи, чтобы он никого не свёл. Тебе за то и платят. Проводи его к Готлибу.
– Я вам не лакей! – зарделся поручик.
– Ты мой тюремщик, мой цербер, мой мучитель. А теперь отведи этого le criminel к Готлибу. А я постараюсь за это время от тебя не сбежать.
Мора вгляделся в профиль князя и понял наконец, какой формы гуттаперчевый нос будет заказывать.
Поручик и в самом деле проводил Мору – до ворот. Далее показал изящной ручкой направление, куда идти, и опять завёл речь про привороты:
– Так ты мне и не ответил, что нужно, чтобы приворожить девицу?
– Платок или чулок искомой особы, ещё лучше – волосы или кровь, – отвечал Мора.
– Вечером приду, погляжу, как ты устроился, – многозначительно пообещал поручик.
– Может, изволите выдать мне малую толику в счёт будущего жалованья? – со сдержанной наглостью спросил Мора и услышал в ответ:
– Вот вечером и получишь.
Псарь Готлиб встретил Мору почти так же, как трактирщик Шкварня – сперва перекосился при виде завязанного носа, но тут в роли серебряного ефимка выступила немецкая речь. Сам Готлиб родом был из Кёнигсберга, но уехал ещё прежде Моры. Общих знакомых у них не нашлось, но и подёрнутые паутиной и пылью городские сплетни Готлиб слушал как новости.
Вскоре Мора узнал, что сегодня вместо псарни им предстоит кладбище – псарей ангажировали нести гроб усопшего Айсмана. Немецкая Морина речь ввела Готлиба в заблуждение, он отчего-то решил, что Мора такой же лютеранин, как и прочие слуги старого князя. Мора же в бога вообще не верил.
Гроб несли шестеро – два псаря, два егеря и два конюха. Мора побоялся сперва за свою спину, но в гордыне промолчал и потом не пожалел об этом – спине ничего не сделалось, зато на лютеранском кладбище попались на глаза весьма примечательные персоны.
Первой персоной была супруга пастора, красавица с кожей ещё более тёмной, чем у самого Моры. Начистоту – пасторша была черна как головёшка, но прелестью могла поспорить с Минервой на приснопамятном кёнигсбергском плафоне. Возле пасторши вился давешний поручик Булгаков, посылал красотке томные взгляды и трижды умудрился припасть к чёрной ручке – и плевать, что похороны, горе, колокол звонит и всюду грязная земля.