– Так, уже наметилась макитра – это что, голова, Лёвка?
– Не смущайся, Лев, – успокоил художника Рене. – В Петербурге придворный живописец Каравак всем рисовал вместо физиономий макитры, и все оставались довольны. Он так и помер среди своих макитр, в чинах и в славе.
– И вас рисовал? – уточнил Лёвка.
Рене лишь сокрушённо вздохнул.
– Так не платили бы ему, – посоветовал Лёвка. – Вон господ Мегид какой-то деятель вылепил в церкви. Помните четырёх фарфоровых пупсов? Так они, говорят, тоже отказались платить – оттого, что пупсы не похожи.
– Я не платил Караваку, – усмехнулся Рене, – но и это меня не спасло. Он мне эту мерзость подарил.
– Лёвка, у тебя сейчас нос загуляет, – напомнил Мора, – и уши у людей совсем не там. Папи, вы только не огорчайтесь, вы не такой, вы гораздо красивее.
За ужином Рене не мог ничего есть – несчастный абстинент – и развлекался по-иному. Он не сводил магнетических, трагических бархатных глаз с Аделаисы Мегид, благо сидели они напротив. Девица Мегид покорно пунцовела, млела и таяла. «Вот дура, – думал Мора, – папи мухомор мухомором. А она, кажется, готова дать ему… не только иезуитскую рясу».
– Госпожа Аделаиса, – начал Мора – он включил всё своё обаяние и всё равно понимал, что до чёртова Рене ему как до неба, – сегодня я пытался совершить променад по галереям вашего волшебного дома и обнаружил, что доступ закрыт во все башни, кроме той, в которой мы с вами имеем честь находиться. Неужели в остальных башнях никто не живёт?
– Все в отъезде, – пояснила Аделаиса. Она почти не ела, ёрзала, словно что-то терзало её неотступно. – Хозяйка этой башни – моя приёмная мать, Пестиленс Мегид, а в другие башни нам доступа нет, господа Мегид хоть между собою и родственники, но совсем не друзья.
– Я видел в церкви неподалёку забавный барельеф, изображающий хозяев этих мест, – вспомнил Мора.
– Совсем непохожи, – рассмеялась Аделаиса, – тётушка Беллюм грозилась явиться в ту церковь с молотком и разнести в кашу этих болванов. Она склонна к эскападам и аффектам, наша тётушка Беллюм.
Рене поднял голову от тарелки. Он ничего не ел, но столь красиво ковырял еду вилкой, что хотелось на это смотреть, и Аделаиса никак не могла удержаться – смотрела.
– Пестиленс и Беллюм, – проговорил Рене тихим, но таким отчётливым голосом, – Чума и Война. А двое ваших других – Голод и Смерть?
– Вы всё же знакомы? – воскликнула Аделаиса.
– Вовсе нет, – летуче улыбнулся Рене, – но я встречал уже господ, подобных господам из дома Мегид. У меня был друг по имени Десэ, Смерть, и не удивлюсь, если окажется, что они с вашим дядюшкой Мотом Десэ-Мегид дальние родственники.
– Никогда не слышала, чтоб у дяди была родня, кроме нас, – удивилась Аделаиса.
– У папи старческие фантазии, – сердито проворчал Мора. – А барельеф всё же хорош. На нашего кучера он произвёл неизгладимое впечатление. Он даже зарисовал эти фигуры по памяти.
– Ваш кучер художник? – рассмеялась Аделаиса. – У него несколько… разбойничий вид. Неужели в нём живет артистическая душа?
– Ещё какая! – признал Мора. – Лев сегодня изобразил нашего Рене – углём, в стиле старых мастеров.
– Я не смог сдержать слез, – вздохнул Рене, – так меня ещё никто не рисовал.
– Я хотела бы это видеть! – вскричала Аделаиса с детским задором.
– Вы же пообещали составить нам партию, фройляйн, – напомнил Мора. – Перед тем как бросить карты, мы покажем вам и шедевр графического искусства. Для вдохновения.
– О да! – согласилась их юная хозяйка.
В гостиную парочка Шкленаржей явилась чуть раньше хозяйки дома – в комнате лишь молчаливый Кристоф зажигал дополнительные свечи, демонстрируя свой отнюдь не медальный профиль.
– Вам бы попридержать коней, папи, – полушёпотом посоветовал Мора, перебрасывая в руках папку с наброском. – Ей лет шестнадцать, не больше, а вы у нас старый гриб. Грешно…
– А что я могу? – пожал плечами Рене. – Я же ничего нарочно не делаю, я просто есть.
– Кокетка, – проворчал Мора. – Греховодник.
Он отошёл к камину и засмотрелся на два женских портрета над ним – на одном была нафуфыренная умильная красотка в платье эпохи Руа Солей, а на втором – суровая монахиня с губами, сложенными в куриную гузку.
– Как вы думаете, папи, эти две дамы родственницы или просто похожи?
– Это одна дама, – сказал Рене, казалось, и не глядевший на портреты.
– Это одна дама, – подтвердила, входя, Аделаиса. – На портретах моя мать, аббатиса Ремиремон. Впрочем, на правом портрете она ещё мадемуазель де Лильбон.
Рене нахмурился, вспоминая что-то, а Мора шагнул к Аделаисе и раскрыл перед ней папку со злосчастным портретом.