Мора шёл по дороге – мимо церкви, мимо вязов, облепленных омелами, и в обуви его мерзко хлюпала вода. И на душе тоже мерзко хлюпало – не иначе, совесть. Хитрая баба Кошиц не взяла грех на душу, не решилась травить мужа, всё пришлось проделать самому Море.
«Вернусь в Кёниг, – подумал Мора, – куплю дом, заведу выезд, как у графа Делакруа. Каждый день буду писать Матрёне письма. Лёвка нигде не пропадет, а Рене спит и видит, чтобы мы все от него отвязались. Наступит счастье у старого хрена».
Предстоящая поездка в Вену обещала довольно барышей, чтобы завершить карьеру – всем четверым, включая господина Плаксина. По дороге к дому Мора заглянул в гостиницу – Плаксин ещё не прибыл – и по старой привычке стянул со стола газету. Всё-таки не зря утверждают, что знания – сила.
Мора, разбрызгивая воды, пересёк мост, просочился в ворота, и тут ожидало его разочарование – чёрный ход был закрыт, и кошмарный Кристоф не спешил отворять, то ли спал, то ли прогуливался где-то.
Мора отыскал на поясе загогулину, служившую и отмычкой, привязал на всякий случай перед уходом, как чувствовал, – поковырялся в замке и вошёл. В доме было темно и тихо, не слыхать ни хозяйки, ни гостей. Мора бесшумно двинулся было к своим покоям, и тут галерея залилась сиянием. Мора задрал голову и узрел удивительную фигуру, наподобие озарённого гриба. Примерно так изображают неопытные живописцы схождение благодатного огня. Высокая фигура в балахоне, в шляпе с очень широкими полями, сплошь облепленными горящими свечками, обратилась к Море голосом Аделаисы Мегид:
– Господин Шкленарж! Мы ждём вас позировать, я и ваш отец.
«И почему я именно так и предполагал?» – сердито подумал Мора.
– Я переодену свой маскарадный наряд и тотчас явлюсь, любезная фройляйн.
– Мы ждём вас! – повторила Аделаиса и медленно удалилась, унося свой пылающий венец.
Мора ворвался в комнату, снял и сложил рясу, принарядился и наклеил нос. Хотел было надушиться, чтобы позлить Рене – тот не переносил парфюмов, – но передумал. Подправил краску на лице, уложил по-иному волосы и взял в руки вновь сложенное горочкой добро отца-иезуита – вернуть хозяйке.
Рене, конечно же, позировал Аделаисе – изящный, с напудренными волосами, в лучшем своём жилете. Аделаиса уже принялась за краски, шляпа со свечами нужна была ей, оказывается, чтобы освещать холст.
– Прошу вас, Алоис, – пригласила художница, – встаньте за спинкой кресла, если вас не затруднит. Я оставила для вас место в своей композиции.
Мора встал за спинкой кресла, в котором сидел Рене.
– Я спиной чувствую твою ненависть, – прошептал Рене, – сынуля.
– Я не задушил вас после Ярославля, – тоже шёпотом отвечал Мора, – а теперь вот вряд ли решусь.
– О чём вы шепчетесь? – ревниво спросила Аделаиса.
– Обсуждаем, что должно получиться, – отвечал Рене. – У меня на мызе висел похожий по композиции портрет – я и мой брат Гасси. Наверное, этот портрет до сих пор там висит.
Он замолчал, но Мора в своей голове как будто услышал продолжение этого предложения: «портрет остался, а ни Гасси, ни меня – уж нет… в живых».
– Что такое мыза? – спросила Аделаиса.
– Что-то вроде имения. Знаете пословицу – где имение, а где вода?
– Впервые слышу. А получиться у нас должно что-то вроде портрета за вашей спиной – он всегда меня вдохновлял.
Мора развернулся на каблуках, чтобы посмотреть, а Рене извернулся, сидя на месте – он умел перекручиваться в талии, как змея. На стене среди набросков и эскизов висел небольшой портрет, изображавший двух мужчин в старинной одежде. Один сидел в кресле, другой стоял за его спиной, и оба выглядели неоднозначно. Сидящий облачён был в одежду иезуита, но без креста на груди, и волосы его, пепельные и очень длинные, переброшены были на одно плечо, как у щёголей елизаветинских времен. Черты его были правильны, но очень холодны и безжизненны – словно у трупа, удерживаемого для портрета специальным штативом. Господин за его спиною, напротив, змеино так улыбался. На нём был парик с коком, напоминающий львиную гриву или копну сена – по давнишней придворной моде «короля-солнце».
– Старые знакомые! – умилился Рене. – Аббат де Лю и шевалье Десэ-Мегид.
Он проговорил это спокойно, а бедная художница чуть не выронила кисть.
– Вы всё-таки знакомы?
– Да нет же, фройляйн, – устало повторил Рене и повернулся обратно, – не такой же я старый… Ваш портрет года семидесятого, писан ещё прежде, чем начато было дело о ядах. Нет, я попросту видел вашу картину прежде. Мой наставник, месье Десэ, показывал мне гравюру с этого портрета. Давно, ещё в пору моей цветущей юности и алхимического ученичества. Шевалье был его братом, но не родным, а то ли сводным, то ли двоюродным, а падре де Лю – он был чем-то вроде патрона того шевалье, если мне не изменяет память.