– Я всё слышу, – раздалось с облучка. – Нечего вам, барин, невесту мою зазря склонять. А у Матрёны с Морой и в самом деле шуры-муры.
– Сдаюсь, – сокрушённо вздохнул Плаксин.
Под утро карета вкатилась в городишко Швайнберг. Лёвка на своём облучке взоржал, услыхав такое название. Плаксин, глядя в окошко, толково объяснил Лёвке, как проехать к гостинице, и потом в гостинице договорился о комнате – одной на всю компанию.
Лёвка распряг лошадей, и путешественники поднялись в гостиничный номер. Им предстоял сон на огромной общей кровати, высотой и удобством более всего напоминающей тюремные нары. Лёвка притулился на краешке, на другом краю пристроилась Аделаиса – под пледом Рене, по центру – Цандер Плаксин. Мора прицелился было, кого подвинуть, чтобы улечься.
Рене, выспавшийся в карете, сидел у окна в протёртом полукресле и читал газету, некогда похищенную Морой из армагедвальдской гостиницы. Мора пригляделся – против света ему было плохо видно – Рене прижимал к лицу сложенный платок.
– Папи, что, опять? – шёпотом, чтобы не будить спящих, спросил Мора.
– Это всего лишь кровь из носа, – легкомысленно отвечал Рене. – Если бы от этого умирали…
Мора зарычал, покопался в сумках, отыскал мешок с кровоостанавливающим сбором и поплёлся на кухню – за кружкой и кипятком. Когда он вернулся с заваренным зельем – по комнате руладами плыл Лёвкин храп.
– Пейте, папи, – произнёс Мора тоном, не терпящим возражений, и вручил Рене горячую кружку. – Я не хочу вашей смерти, что бы вы там ни говорили.
– Не называй меня папи!.. – взмолился Рене. – Может, ты напоминаешь мне о моём безвременно усопшем сыне…
– Чёрта с два. Ваш сын вас так не называл. Он терпеть вас не мог, судя по всему. А я безотцовщина, мне приятно. Пейте-пейте. Довели себя этим своим табаком…
– Кровь идёт не от табака. Это побочное действие одного давнего антидота – с тех пор, как я принял то противоядие, в тридцать четвёртом, кровь иногда идёт носом. Драгоценный подарок, от твоего любимого митридата. В тридцать четвёртом мои противоядия были ещё далеки от совершенства, а что поделать – жить мне тогда ещё хотелось…
Рене сморщился и сделал один осторожный глоток. Скосил глаза на кровать. Плаксин спал, открыв рот, и Аделаиса спала под пледом, в позе зародыша.
– Ты веришь, что она – Зверь? – насмешливым шёпотом спросил Рене.
– А вы?
– Я дитя просвещённого абсолютизма, как мне поверить в подобную глупость? Ещё и в бога прикажи поверить…
– Был же у вас учитель, этот Десэ, который считал, что он всадник Апокалипсиса.
– Ага, я как магнит для подобных идиотов. И все почему-то бредят Откровением Иоанна Богослова. Поневоле сам чокнешься, – вздохнул Рене. – Ты гадость сварил, невозможно пить.
– Извольте пить, – приказал Мора. Он выглянул в окно. – Смотрите, свадебная процессия, едут из магистрата. А невеста – такая страшненькая… Хотя, если бы вы взялись её накрасить, как ту покойницу в церкви – могу поспорить, получилась бы невероятная красавица.
– Эту услугу я оказываю только мёртвым.
– Как – только мёртвым? А вы сами?
– Похороны были? Были. И кто я теперь?
– Вы старая кокетка, – проворчал Мора. – Давайте вашу кружку, я пойду спать. Хотя это подвиг – уснуть под Лёвкины арии.
Рене отдал пустую уже кружку, Мора поставил её на стол, снял сапоги и забрался на кровать – между Лёвкой и Плаксиным.
Рене смотрел в окно – на улицу и стену магистрата. Он знал – воспоминания опять отольются ему головной болью, но эта кирпичная стена – картины возникали на ней сами собой, выплетались, ткались, словно узор на гобелене.
Он видел всю сцену, как в театре – словно был не участником, а зрителем, смотрел со стороны.
Сумрачный зал, открытый гроб. Покойник в гробу – образцовый отравленный, с серой, слоново провисшей кожей и проваленными, запавшими глазами. Ещё более страшный оттого, что набальзамирован.
Сложно в это поверить, но месяц назад этот серый скелет был одним из красивейших кавалеров Европы.
– Бедный Гасси. Харон не возьмёт тебя в свою лодку, такого страшного!..
Стук каблуков, явление чёрной тени. Траурной тени.
Великолепная шляпа, чёрные чулки, чёрное кружево галстука, чёрные перчатки. Маленький чёрный саквояж. Набелённое лицо, бледные губы на нём почти не читаются, но зато подчёркнуты ярко – раскосо подведённые ресницы, опущенные в поистине христианском смирении. Такие длинные ресницы, что на щёки ложится тень, как от вуали.