– Вовсе не скучно, – возразил Плаксин.
– Сказка тоже скучная, – предупредил Рене, – но если никто не против…
– Хватит ломаться, папи, рассказывайте, – поторопил Мора.
И Рене начал рассказ – медленно, с расстановкой, читая как актёр:
– Это притча из репертуара дервишей-каландаров. Один человек, афганец, был женат на женщине много себя моложе. Однажды, когда он возвратился домой прежде обычного, старый слуга сказал ему:
«Ваша жена и моя госпожа ведёт себя подозрительно. Сейчас она в своей комнате, там у неё огромный сундук, который достаточно велик, чтобы вместить в себя человека».
«В нём хранятся разве что старые тряпки…»
«Я думаю, сейчас в нём есть и что-то ещё. Она не позволила мне поднять крышку и заглянуть в сундук».
Наш афганец вошёл в комнату жены и застал её обеспокоенной, сидящей в задумчивости перед закрытым огромным сундуком.
«Не покажешь ли ты мне, что в этом сундуке?» – спросил он.
«Это из-за подозрений слуги или потому, что вы мне не верите?»
Рене изображал диалог без комических ужимок, совсем не имитируя голосом женскую писклявость, но отчего-то понятно было, за кого он в данный момент говорит.
«Не проще ли взять и просто открыть сундук, не думая о том, чем это вызвано?»
«Это невозможно».
«Он заперт?»
«Да».
«Где ключ?»
Она показала ключ и сказала:
«Прогоните слугу, и вы получите ключ».
Муж приказал слуге выйти, и жена отдала ему ключ. И сама вышла из комнаты, оставив супруга наедине с сундуком.
Он долго смотрел на закрытый сундук и размышлял. Потом призвал четырёх садовников и велел унести сундук и закопать в отдалённой части сада. Той же ночью сундук был погребён, его зарыли, не открывая. И с тех пор об этом – ни слова.
Рене с улыбкой склонил голову, показывая, что рассказ его окончен. Плаксин хлопнул в ладоши.
– Браво! Да, мы, мужчины, негодные Пандоры… Эту сказку ваши предки привезли с собою из Палестины, из крестовых походов? Каландары – они ведь откуда-то из тех мест?
– Из Палестины мои предки привезли трактат о ядах, – с усмешкой ответил Рене, – и всё. Эту притчу мне поведал нынешний дюк Курляндский. Тогда он, правда, не был герцогом, всего лишь барон фон Вартенберг. Брат мой умер, и я пришёл к барону, чтобы тот отпустил меня на месяц от двора, для похорон. Я был несколько не в себе от горя и наговорил ему того, о чём лучше бы стоило промолчать, и барон успокаивал меня именно этой дервишской притчей – поверьте, тогда она пришлась очень к месту. Особенно её окончание…
Плаксин не ответил, но понимающе покивал. Мора догадывался, о чём говорит Рене, но не желал ни встревать, ни связываться – эта часть жизни Рене, с его братом и с его герцогом, была для Моры как раскрытая гнойная рана, и не хотелось лишний раз совать в неё палец.
Аделаиса же зачарованно смотрела на профиль Рене, на то, как шевелятся его губы, на то, как изящные его пальцы играют тростью и подрагивают в такт произнесённым словам.
«Вот сколько ей по её словам – восемьдесят? – попытался припомнить Мора. – А ведь дура дурой. Зверь… А я, чем я лучше? Когда выбирал я между Рене и Матрёной – сам-то кого выбрал?»
И Мора решил – уже в который раз – что после Вены выберет наконец правильно, любимую женщину, а не истеричного деда, который и видеть-то его не видит, смотрит сквозь него, через его голову – бог знает на что.
Они въехали в Вену на рассвете. Путь к домику графа Арно лежал по роскошнейшим улицам цесарской столицы, мимо лучших домов, украшенных округлыми, загогулистыми кариатидами и пегасами – размером и цветом как небольшие слоны. Мора, словно в первый раз, очарованно таращился на монументальную лепнину – имперская роскошь его завораживала.
– Обратите внимание, фройляйн Мегид, памятник вашей тетушке, – кивнул Мора на проплывавшую мимо чумную колонну.
Аделаиса фыркнула.
Мора обратился к Рене и Плаксину:
– Господа, какой, по-вашему, город лучше – Вена или Санкт-Петербург?
– Вена, конечно, здесь климат мягче, – тут же ответил Цандер. – И архитектура божественнее…
– Божественнее… – передразнил Рене. – Грёза пьяного кондитера. Петербург лучше – в нём мы были людьми, а здесь мы крадёмся в рассветной мгле, как воры. Жаль, что оставили Петербург мы столь позорно…
– Сами виноваты, – отвечал обычно невозмутимый Плаксин неожиданно сердито. – Проспали своё счастье. Прощёлкали клювами придурка фон Мюниха. Это я о себе, не о вас, Рене. Вы сделали что могли, даже больше.
– Не напоминайте… – сокрушённо отмахнулся Рене и уставился в окно – на колонны и серых, нависающих со стен пегасов.
Мора подумал, что попозже обязательно спросит Плаксина – что же такое у них было в Петербурге. Столько лет прошло – должно быть, это уже и не тайна.