Мора кашлянул - напомнил о себе. Князь расцепил четки:
- Ну же, выбирай!
- Я хотел бы розовую.
- Она же ничего не стоит! И я не возьму грех на душу - бери любую другую.
Мора указал на зеленую бусину, тут же ее получил - и на всякий случай спрятал за щеку.
- Вот видишь, - поучительно произнес старый князь, - а ты хотел взять розовую. Назавтра тебя бы отпевали.
- Вовсе нет, - осмелился возразить Мора, - я видел подобные камни, там так все притерто, что хоть в рот клади, хоть в воду - ничего не упустят.
Князь задумчиво перекатывал четки в пальцах:
- Ты, наверное, уже понял, чей это подарок?
- У вашего друга прекрасный вкус и светлая голова, - искренне признался Мора - граф заочно был ему симпатичен.
- Не успел пропеть петух, как этот друг трижды отрекся, что знать меня не знает. И исшед вон, плакася горько - так, кажется, сказано в Писании. Эпибалон эклаен...
- Не верю в бога, - пожал плечами Мора.
- И нечем тут гордиться. В моем приговоре первое обвинение было - что в церковь не ходил. Ну, что правда, то правда. Ступай, Мора, спасибо тебе за службу.
- Всегда к услугам вашей светлости, - Мора поклонился и выскользнул из конюшни. Князь же вытащил письмо из-за манжета, прочел еще раз, нервно смял листок и произнес горестно:
- Эпибалон эклаен...
Последний дежурный конюх, оставшийся в конюшне, решил, что хозяин призывает дьявола.
К Готлибу в гости пришла дама. Не девка с губами, крашеными свеклой, именно дама - в шляпе, в немецком платье, в очках, и с книжкой. Море до смерти хотелось узнать, что они собираются делать с этой книжкой, но остаться в каморке было никак нельзя.
Накинув тулуп и шапку, Мора вышел на улицу - шел мокрый снег. Тулуп под снегом мгновенно отяжелел и повис. Мора собирался было к Шкварне, но представил, как поплетется в мокром тулупе туда, потом в мокром и уже холодном тулупе - обратно. К тому же прекрасная трактирщица настолько впечатлилась щепетильностью нашего героя в вопросах пола, что закрутила с ним жаркий тайный роман, и появилась закономерная проблема - не раскрыть ненароком свои секреты господину Шкварне. Потому что получить дрыном поперек хребта Мора пока не был готов.
Поблуждав по задворкам, Мора зашел в немецкую кирху. Пересидеть визит дамы можно было и тут. Мора уселся на лавку, задумался: "Цыган-лютеранин... Вот была бы игра природы..."
- Здравствуйте, Мора, - послышался тихий голос. Совсем рядом на лавке сидела черная пасторша, прекрасная и печальная, но Мора в мыслях своих о монструозном цыгане-лютеранине ее не заметил.
- Здравствуйте, госпожа Софья, - поздоровался Мора.
- Я и не знала, что вы тоже верующий.
Мора решил не разочаровывать ее и подтвердил - да, верующий, тем более, что утонувший в Кенигсберге Гийомка был вроде католик. Пасторша сняла лопнувшую перчатку - ладошка у нее была чудная, нежно-розовая. На безымянном пальце поблескивало колечко.
- Не досаждает вам больше наш поручик? - спросил Мора, чтоб поддержать беседу и потихоньку увести разговор от религии.
- Куда там... Еще хуже лезет. Беда мне с этими поручиками - сначала Дурново сватался, предшественник этого, нынешнего, потом Дурново отослали - проклятый Булгаков явился, чеснок липучий, - пасторша с отчаянием глянула на Мору, и тот вдруг увидел, что лет ей много - к сорока, и морщинки у глаз, а сами глаза зеленые.
- Так скажите мужу, он отвадит поручика, - предложил Мора.
- Знаешь, кто мой муж? Пастор, - тихо, обреченно отвечала черная Венера, - что он может? Я сама его оберегаю. Я и в ссылку за ним поехала, он - за герцогом, а я - за ним. Я же горничной была при старой герцогине.
- При ком? - не понял Мора.
- При жене хозяина. Мне шестнадцать было, девчонка совсем, могла остаться в столице, какой-нибудь барыне пятки чесать. Нет, понесло дуру в Сибирь, пастор мой не смог герцога оставить, а я - его. Писать он меня учил, считать, звезды показывал... - в зеленых глазах пасторши стояли драгоценные слезы.
- Не плачьте, Софьюшка, - Море сделалось жаль ее, - я сделаю поручику отворот, и он отстанет.
- Вы же не умеете, - жалко улыбнулась пасторша.
- Тут колдовства и не нужно, достаточно смекалки, - Мора ободряюще подмигнул, - увидите, поручик про вас и думать забудет. А герцог - это наш князь?
- Он герцог. Здесь провинция, люди не знают таких титулов. Впрочем, он теперь никто, - красавица вздохнула, - а герцогиня давно сошла с ума, с тех пор, как герцога арестовали и она бежала за солдатами - босиком по снегу. С тех пор она все прядет, как паучиха, и молится.
- Так вы из столицы - в Сибирь, а потом - к нам, сюда? Тяжело было, наверное?
- А вы как думаете? Холод, ветер, грязь, дорога. Приставака Дурново, безумная герцогиня, три герцога - один злюка и два пьяницы, и дурак врач, и болван пастор, который в упор меня не видел! - пасторша сжала розовый кулачок, и колечко заиграло.
- И вы служили герцогине еще в столице?
- Недолго, - чуть удивленно отвечала пасторша.
- А не захаживал ли к вашим хозяевам граф Левольд?
- Ну, бывал и такой. Щеголь придворный. А на что он вам?
- Дело в том, Софьюшка, что он мой папаша, - с внезапным вдохновением выпалил Мора, - он, конечно, не признавал меня, и в судьбе моей почти не участвовал. Но так хотелось бы сироте услышать хоть что-нибудь о покойном родителе!