Из Москвы прибыл давешний гончий - а имя его было Лев - и с присущей ему невозмутимостью назвал астрономическую цену за свои услуги.
- Ты прежде вдвое меньше брал, - пробовал возражать Мора.
- Прежде я бумагу возил, а теперь повезу человека, - отвечал гончий, и Море нечем было крыть.
- Ты женился? - спросил гончего Мора.
- Раз приехал к тебе - значит, не женился. Загадал я, что это дело будет у меня последним - а тебя, как на грех, закрыли. Я уж думал - никогда мне не завязать...
- А как поживает почтенная госпожа Гольц?
- Что ей сделается. Живет не тужит, старик к ней сватается богатый, а госпожа наша все перебирает - то ли старый жених, то ли молодой секретарь. А так-то все у ней по-прежнему - карты, движ барыжный, бардак новый открыла...
- А про меня говорила что-нибудь? - спросил Мора без особой надежды.
- Как узнала, что с тобой в Соликамск собираюсь - велела беречь тебя и обещала ноги вырвать, если что с тобой случится. А больше - ничего.
Гончий посмотрел на Мору - большой и покатый, как валун - и во взгляде его, обычно туповатом и сонном, забрезжила ирония:
- Может, и плачет Матрена по ночам в подушку по тебе - я того не знаю. Беречь тебя велела - как тухлое яйцо.
Ночь обнимала своими крылами спящий город. Соловьи заливались упоительно, из раскрытого окна пахло черемухой - как у кота под хвостом. На реке сиротливо светились фонарики ночных рыболовов. В кабинете старого князя догорала одинокая свеча, бросая на стены страшные, живые тени. Князь писал письмо на листе, закрепленном на высоком пюпитре, и в черных зеркальных глазах его отражался дьявол. Свеча догорала, но и писать оставалось уже недолго.
За спиной князя в колеблющемся свете особенно жутким казался гобелен - "Народы севера и их разнообразие". Один из персонажей гобелена вдруг отделился от стены - словно отважный эвенкский охотник решил поразмять кости - но нет, это был всего лишь молодой цыган с повязкой на лице, скрывающей рваные ноздри.
- Еще немного, Мора, я скоро закончу, - старый князь оглянулся, тотчас забрызгал чернилами манжет и тихо выругался по-немецки.
- Поторопитесь, скоро сменится охрана, - напомнил Мора.
Князь наконец передал ему сложенный, запечатанный листок, на секунду задумался и неожиданно обнял Мору, прошептав:
- С богом!
- Не верю в бога, - отвечал Мора, сверкнув кяфирской своей улыбкой - и растворился в оконном проеме, в темном чреве сада, в соловьиной ночи.
Старик подошел к окну, вгляделся близорукими глазами в белый сад и в черное, звездное небо. Все это было уже с ним когда-то - белый сад, небо с мерцающими созвездиями, такое же окно, в которое смотрел он на уходящего от него человека. Эпибалон эклаен, будь он проклят.
-А что, граф, во время ваших походов вы никогда не предпринимали ничего важного ночью? - лукаво спросил гофмаршал Левольд голосом мягким - как пух, как соболиный мех - и сделал выразительное движение бровями. Фельдмаршал фон Мюних, дубина военная, не понял толком, то ли он жертва куртуазного флирта, то ли заговор его раскрыт и все пропало, и отвечал деревянным голосом:
-Не помню, чтоб я когда-нибудь предпринимал что-нибудь чрезвычайное ночью, но мое правило пользоваться всяким благоприятным случаем.
Герцог смотрел на обоих через стол и думал "Дураки оба". А дураками они оба не были, и по всему выходило, что дурак сейчас как раз герцог. Фельдмаршал отвел глаза, а Левольд, наоборот, смотрел на герцога внимательно и улыбался своей легкой, летучей, за столько лет отработанной придворной улыбкой, в призрачных ореолах свечей - как фарфоровая кукла.
- Поздно, пора гостю и честь знать. Прощайте, ваша светлость, и прощайте, граф, - фельдмаршал, озадаченный намеками, от греха поспешил восвояси. Герцог проводил его, вернулся - Левольд сидел в кресле, играл перстнями и смотрел на него исподлобья.
- Что это был за спектакль, Рейнгольд? - сердито спросил герцог, - Зачем тебе знать, что он делает по ночам?
- Я пытался понять, придет ли он этой ночью по твою душу с гвардейцами, - Левольд поднял глаза - бархатные, божественные, погибель всех фрейлин, - И по всему выходит, что он придет.
- И что теперь мне делать? - герцог не верил, что фельдмаршал так скоро осмелится поднять мятеж, но ему интересно стало, каким будет ответ.
- Я не знаю, Эрик. Поставь охрану, положи пиштоль под подушку...А лучше всего - арестуй фельдмаршала первым. Не у того ты спрашиваешь, - Левольд пожал плечами и театрально вздохнул, - Я не военный человек, я просто не знаю.
- Рене...
- Не зови меня этим детским именем, - поморщился Левольд, - мое имя имеет прекрасную полную форму.
- Хорошо, Рейнгольд, - герцог приблизился к его креслу и встал позади, опершись руками о спинку, - Что будешь ты делать, если меня вдруг арестуют?
- Какого ответа ты ждешь? - в голосе Левольда отозвались и обида, и насмешка, и отчаяние, - "С тобой я готов и в тюрьму и на смерть идти"? Прости, Эрик, это не в моей манере. Меня могут не так понять, если я попрошусь к тебе в равелин.
Левольд запрокинул голову, поймал руку герцога, лежавшую на спинке кресла, и прижал к губам:
- Я люблю тебя, Эрик. Но себя я люблю больше. Уж извини меня за это. Поставь охрану у дверей спальни. Я не хочу оказаться Кассандрой, - Левольд помолчал, провел рукой герцога по своей фарфоровой щеке - и отпустил, - Завтра утром я приеду к тебе. В семь утра, по первому снегу.