- Отличная идея - встретиться со всеми в опере, в графской ложе, - оживился Рене, - ты бываешь гениален, Мора. Плаксин раздобудет нам эту ложу через своего патрона, и все наши дела в Вене завершатся одним днем. Дай мне твою газету, малыш.
Мора протянул ему листок.
- Конечно же, "Альцина", - с упоением выговорил Рене название оперы, - я пытался ставить Генделя у себя дома, но потерпел фиаско. А при дворе царил мой тиран Арайя, при нем я не смел и заикнуться о Генделе. Он бы год обливал меня ревнивым презрением. Конечно же, Гендель, "Альцина", милый мой Мора, я хоть увижу, какова она на самом деле...
Рене перевернул газету, пробежал глазами международные новости.
- Что с вами, Папи? - воскликнул Мора. Рене так сжал кулак, что с ладони закапала кровь - и алой струйкой уже лилась за манжет. Рене с ледяным и безучастным лицом отложил газету:
- Наш русский король-олень, вернее, царь-олень принял в Петербурге вельмож, возвращенных из ссылки. Бирона и Мюниха. Если бы господа Левенвольд и Остерман не изволили в ссылке окочуриться, их бы тоже ожидало триумфальное возвращение.
- Не грустите, Папи, - утешил его Мора, - господин Левенвольд обречен был окочуриться. Доктор с поручиком уже сговаривались дать ему по тыкве и разъехаться по домам.
- Ты уверен? - проворчал Рене, но заметно веселее, - Обидно думать, что дюк Курляндский возвращается в свое герцогство опять в чинах и в славе, а я скитаюсь по задворкам, без имени, без титула, даже без личного врача...
- Это без которого? Который собирался вас убить? - уточил Мора.
Рене стер с ладони кровь, улыбнулся и вдруг скосил глаза и поднял брови, указывая Море на что-то - на гобелен на стене. Мора вгляделся - у охотника на гобелене прорезался живой блестящий глаз и вовсю таращился на гостей. Мора показал глазу кулак - глаз тут же спрятался.
- Легко ты его, - позавидовал Рене, - а я все думал - что с ним, таким, делать? Знаешь, Мора, если тебе так уж жаль твоего Кошица - но только одного конкретного Кошица, и все - отвези ему завтра пилюлю митридата и скорми как-нибудь. Ты хитрый, ты придумаешь. Это непрофессионально и вообще фу, но если уж тебе так не хочется видеть старину Кошица всю жизнь у своих ног - я тебя понимаю. Как твой горе-учитель, могу благословить питомца на позорное деяние...
Мора покосился на гобелен - не вернулся ли глаз - пантерой пересек комнату, склонился над креслом Рене, сгреб в охапку своего хрупкого учителя и с чувством поцеловал. Тот вывернулся из объятий и произнес с добродушной брезгливостью:
- Вот уж не думал, сынок, что и ты - buseranti...
В просторной прихожей дома Мегид Мора и Левка упражнялись в фехтовании. С милостивого разрешения хозяйки дома у пустотелых рыцарей изъяты были их тупые мечи, и теперь фехтовальщики отрабатывали выпады, преследуя друг друга на мозаичном полу. Рене сидел в кресле, симулировал арбитраж и время от времени награждал фехтовальщиков язвительными комментариями. Рене этим утром умирал от мигрени, но, как гордый потомок крестоносцев, не подавал вида. Всю вторую половину ночи Рене простоял у раскрытого окна, ожидая Мору - тот, вдохновленный благословением учителя, той же ночью вылез в окно и устремился к дому Кошицев, исправлять содеянное. Рене обо многом вспомнил и передумал, вдыхая влажную апрельскую морось, запах прошлогодних листьев и оттаявшей земли. Ледяная петербургская весна, снег за окном, крылатый всадник на лучшей в городе лошади... "jeune ´etourdi, sans esprit, mal-fait, laid ..." Кровь на губах и человек, уходящий по анфиладе комнат - прочь, навсегда. Наверное, именно за воспоминания он и расплачивался сейчас этой утренней мигренью. Мора вернулся, и Рене помог ему влезть в окно, хоть и не было в том необходимости - Мора перемещался по карнизам, как кот.
- Вы ждали меня, Папи? - удивился Мора. Он закрыл ставни и задернул шторы.
- Все-таки я виновник твоей эскапады, - признался Рене, забираясь, наконец, под одеяло, - герр Кошиц будет жить?
- Должно быть, выживет. Я всыпал митридат в воду в стакан на его прикроватном столике, дед проснулся от шороха, и я даже видел, как он выпил эту воду, - Мора уселся на свою кровать и принялся раскачиваться на матрасе, - Папи, не спите. Я ведь не зря ходил. Плаксин приехал - я видел возле гостиницы его лошадь.
- Вот именно его лошадь? - не поверил Рене.
- Я же цыган, Папи, - напомнил Мора, - есть надежда, что завтра мы покинем этот проклятый Армагедвальд.
И вот Мора порхал, как бабочка, демонстрируя выпады и туше, а Рене умирал. С галереи сошла Аделаиса, румяная и свежая, как богиня утренней зари, и опустилась в соседнее кресло:
- А почему вы не фехтуете, Рене? Я мола бы вызвать Кристофа, вам в пару, или даже сама...
- Я слишком стар для таких экзерсисов, фройляйн, - устало отозвался Рене, - и потом, я теоретик в этом деле, но не практик. В Лифляндии у меня был учитель фехтования, и я чуть не остался без глаза, как принцесса Эболи.
- Разве Шкленарж - лифляндская фамилия? - деланно удивилась Аделаиса, и Рене отвечал ей все так же устало:
- Вы же давно все поняли, фройляйн, оставьте в покое бедных Шкленаржей.
- Я догадалась, что Алоис не ваш сын, - задумчиво проговорила Аделаиса, - вы немец, он француз, вы дворянин, а он - бог весть, но точно не дворянин, я же вижу как он фехтует - как пират.
- Агрессивный кенигсбергский стиль, - оценил Рене, - по-своему хорош, ничего лишнего.
Бесшумно приблизился Кристоф, протянул Рене записку.
- Прошу прощения, фройляйн Мегид, - Рене распечатал записку и пробежал глазами, - наш банкир прибыл в гостиницу. Этим вечером мы должны отправиться дальше, в Вену, все вместе. Боюсь, ваш чудесный портрет так и не будет закончен.