- Папи, что, опять? - шепотом, чтобы не будить спящих, спросил Мора.
- Это всего лишь кровь из носа, - легкомысленно отвечал Рене, - если бы от этого умирали...
Мора зарычал, покопался в сумках, извлек мешок с кровоостанавливающим сбором и поплелся на кухню - за кружкой и кипятком. Когда он вернулся с заваренным зельем - по комнате руладами плыл Левкин храп.
- Пейте, Папи, - произнес Мора тоном, не терпящим возражений, и вручил Рене горячую кружку, - я не хочу вашей смерти, что бы вы там не говорили.
- Не называй меня Папи, - взмолился Рене, - может, ты напоминаешь мне о моем безвременно усопшем сыне...
- Черта с два. Ваш сын вас так не называл. А я безотцовщина, мне приятно, так что извольте терпеть.
Рене сморщился и сделал один осторожный глоток. Скосил глаза на кровать - Плаксин спал, открыв рот, и Аделаиса спала под пледом, в позе зародыша.
- Ты веришь, что она - Зверь? - насмешливым шепотом спросил Рене.
- А вы?
- Я дитя просвещенного абсолютизма, как мне поверить в подобную глупость? Еще и в бога прикажи поверить...
- Был же у вас учитель, этот Десэ, который считал, что он всадник Апокалипсиса.
- Ага, еще один. Я как магнит для подобных идиотов - и все почему-то бредят Откровением Иоанна Богослова. Поневоле сам чокнешься, - вздохнул Рене, - Ты гадость сварил, невозможно пить.
- Извольте пить, - приказал Мора. Он выглянул в окно, - Смотрите, свадебная процессия, едут из магистрата. А невеста - такая страшненькая... Хотя, если бы вы взялись ее накрасить, как ту покойницу в церкви - могу поспорить, получилась бы божественная красавица.
- Эту услугу я оказываю только мертвым, - отвечал Рене.
- А, правильно, утром жених проснется - а невеста умылась и все, прощай красота, - сообразил Мора, - постойте, Рене, как - только мертвым? А вы сами?
- Похороны были? Были. И кто я теперь?
- Вы старая кокетка, - сердито проговорил Мора, - давайте вашу кружку, я пойду спать. Хотя это подвиг - уснуть под Левкины арии.
Рене отдал кружку, Мора поставил ее на стол, снял сапоги и забрался на кровать - между Левкой и Плаксиным. Рене смотрел в окно - на улицу и стену магистрата. Он знал, что воспоминания опять отольются ему головной болью, но эта кирпичная стена - картины возникали на ней сами собой, как узор на гобелене.
Он видел всю сцену как в театре - словно был не участником, а зрителем, смотрел со стороны. Сумрачный зал, открытый гроб. Покойник в гробу - типичный отравленный, с серой, провисшей кожей и запавшими глазами. Еще более страшный оттого, что набальзамирован. Сложно поверить, но месяц назад - это был один из красивейших кавалеров Европы.
- Бедный Гасси. Харон не возьмет тебя в свою лодку, такого страшного, - стук каблуков, явление черной тени. Траурной тени. Великолепная шляпа, черные чулки, черное кружево галстука, черные перчатки. Маленький черный саквояж. Ресницы, опущенные в поистине христианском смирении, - Я попробую исправить это, мой Гасси. Остальное - уже не поправить.
Щелчок замка - открывается саквояж. Черная фигура на коленях перед гробом. Черные перчатки - брошены на каменный пол. Кисть в острых белых пальцах - лицо трупа превращается в прекрасную венецианскую маску, а если подложить запавшие щеки салфеткой - будет совсем как прежде. Красивейший кавалер Европы. Разве что кармина на губах чуть больше, нежели прилично носить мужчине.
- Теперь я могу попрощаться с тобой, - траурная тень поднимается с колен, собирает кисти, - теперь ты - снова мой Гасси. И на том свете тебя точно узнают. Прости меня, - и, шепотом, тихим, как звук осыпающегося песка, - Jeune ´etourdi, sans esprit, mal-fait, laid ...
Прощальный поцелуй - в белый, загримированный лоб и в губы. Поцелуй, стирающий излишек кармина. Стук каблуков - на этот раз, удаляющийся. И труп в гробу - наверное, самый прекрасный из усопших на этой земле.
Как же орал тогда братец Казик - и оттого, что лютеран грешно гримировать перед похоронами, и оттого, что он догадался, чей то был яд. Казик, бездарный дипломат, ханжа и дурак, как же он потихонечку радовался, что получил наследство, сделался старшим в семье - и не он в этом виноват. С тех пор - с похорон - они с Рене и не общались.
А Рене - что Рене? Он так до сих пор и не понял, не ошибся ли тогда, тому ли позволил умереть?
Мора проснулся - миновали уже и полдень, и обед. Аделаиса еще спала под пледом, свернувшись в клубок. Левки не было, Плаксин и Рене шептались, сдвинув кресла. Сашхен скосил глаз на пробудившегося Мору и придвинулся еще ближе к Рене, почти уткнувшись лицом в его ухо. Мора уже догадался, что Сашхен Плаксин - слуга двух господ, служил герцогу Курляндскому, но когда-то давно Рене его перекупил, сделал, так сказать, перекрывающую ставку. Загадкой осталось лишь одно - за что такое незабываемое Сашхен был Рене по сей день так благодарен.
Мора встал с жесткого своего ложа, обулся и вышел, оставив господ секретничать. Левка стоял во дворе со своим планшетом и - кто бы мог подумать - рисовал. Чем-то в качестве модели привлекла его крыша напротив.
- Ты что, рисуешь крышу магистрата? - удивился Мора, - Часы понравились?
- А ты приглядись, - как всегда, чуть придурковато ухмыльнулся Левка, - Видишь их?
- Вороны, что ли? - не понял Мора.
- Сам ты ворона, - Левка протянул Море планшет с незаконченным рисунком.
Левка, конечно, был тот еще художник. Люди на крыше, под самыми часами - они получились у него как две черные таракашки. Слишком уж много штриховки. Двое, мужчина и женщина, и у женщины зачем-то завязаны глаза.