- Фу, - повторил Рене, - со временем все делается только хуже. Оставь мне эти недоразумения, я наполню их содержимым. Завтра сможешь зайти и забрать - перед спектаклем. Во сколько мы ждем портниху?
- Сейчас два пополудни - значит, вот-вот, - сообразил Плаксин.
- Что ж, мы с тобою займем ее, пока не вернутся поклонники живописи - по крайней мере, в своей способности занять портниху я уверен, - Рене собрал перстни и спрятал в шкатулку, - Незачем лишний раз на них смотреть.
- Скажите, Рене, - Плаксин придал своему скрипучему голосу максимальную проникновенность, - куда вы направитесь, когда все закончится?
- Зависит от того, как наш банкир разделит дивиденды, - лукаво улыбнулся Рене.
- Ваша милость, - укоризненно протянул Сашхен, - вам-то грех опасаться за дивиденды. Я от себя готов оторвать - и отдать вам...
- Это нерационально с твоей стороны, Сашхен, - поднял брови Рене.
- Вместо двадцати лет в русской ссылке - двадцать лет в Париже, среди приключений и гризеток - за такое не жаль не то, что дивидендов, ничего не жаль. Двадцать лет жизни, прожитой сказочно - благодаря вам. Я ваш должник.
- Жаль, что сам я не имею такого кредитора, и прекрасно просидел почти двадцать лет в русской ссылке, - легко вздохнул Рене, - и ни слова про герцога! С ним у нас запутанная история, кредиты давно перемешались...
- А я хотел опять звать вас с собой, - смутился Плаксин, - или хотя бы вернитесь в Ганновер. Его светлость снимет с меня голову - если я вас потеряю.
- Прежде ему не было дела, - возразил Рене, - так что не пытайся меня ангажировать. Если финансы позволят, я отправлюсь в Петербург и сделаю предложение одной молчаливой синеглазой даме. Она примет меня любым - и как нищего прозектора Шкленаржа, и как облезлую старую перечницу.
- Есть еще один человек, который рад будет видеть вас любым, - напомнил Сашхен, - и он гораздо ближе.
- Думаешь, стоит сделать предложение герцогу? - рассмеялся Рене. Сашхен сдавленно хихикнул.
- Если же ты хочешь продолжать, - Рене сделался серьезным, - все эти экзерсисы с перстнями и ядами, то я - не буду. Завтра, после оперы, я торжественно сложу с себя титул господина Тофана - и делите его с Морой, как вам обоим будет угодно. У меня есть свобода воли - в отличие от господ Мегид, например.
- А что не так с господами Мегид? - не понял Плаксин.
- У ангелов нет свободы воли, - пояснил Рене, - они обречены вечно сеять смерть с крыши магистрата. А мне - как-то надоело.
- Воля ваша, сиятельная милость, - отвечал Плаксин, - мне-то вовсе не с руки продолжать, я должен вернуться к своей прежней службе.
- Роешь землю копытом?
- Соскучился по службе, - смущенно признался Плаксин, - Париж, гризетки - здорово, конечно, но пора и честь знать. Пес всегда помнит, кто его хозяин.
- А фреттхен? - вдруг спросил Рене.
- Эти не признают хозяев, насколько я знаю, - Сашхен посмотрел на Рене и понимающе усмехнулся.
Мора ожидал, что старая дева фройляйн Керншток окажется суровой сухощавой цаплей, а навстречу визитерам выкатился розовощекий жизнерадостный колобок в кокетливом, с лентами, чепце. Фройляйн Керншток приняла гостей в своей мастерской - здесь пахло краской и йодом, и солнечные лучи перекрещивались под высокими потолками, свет каскадом падал из стрельчатых окон, и картины стояли везде - у стен, на стульях, на мольбертах.
- Я помню ваши работы, фройляйн Мегид, - неожиданно густым голосом произнесла художница, - наша договоренность в силе, и я готова принять вас, как только вы будете готовы.
Левка ошалел от обилия картин, и от всей обстановки - кисти, тряпки, запах краски, растворителя, творческая атмосфера, пылинки, танцующие в горизонтальных лучах полуденного света - и чихнул, и выронил папку со своими набросками. Наброски веером хлынули по полу.
- Будьте здоровы, юноша, - пожелала Левке фройляйн Керншток. Левка вдобавок кашлянул, покраснел, как рак, и неловкими руками принялся собирать рисунки с пола. Мора не стал ему помогать, и на Аделаису скосил глаза - мол, не надо.
- Это - ваше? - госпожа Керншток неожиданно легко для своей сдобной округлости присела и взяла из-под ног, из-под носка своей туфельки два рисунка - господа Мегид на крыше магистрата и майолика в кирхе. Левка, заикаясь, - от всегдашней борзости его не осталось и следа - промямлил:
- Мое, госпожа художник...
- Дайте-ка остальное, - госпожа художник хозяйским жестом взяла у него папку, - Вы прежде учились рисовать?
- Нет, - признался Левка, - я самородок.
- Самоуверенно, - оценила госпожа Керншток, - вы черните и у вас обратная перспектива, как на иконах, но все равно это интересно. Вы даете характер - и у людей, и у вещей, а это, наверное, самое важное. Как вас зовут?
- Лев, - севшим голосом представился Левка и вдруг, словно вспомнив манеры Рене, припал губами к пухлой художничьей ручке.
- Это лишнее, - госпожа Керншток выдернула руку и вновь раскрыла папку - на портрете Рене - и повернулась к Море, - Это - вы?
- Нет, фройляйн, это другой человек, - покачал головой Мора, - вы позволите нам посмотреть картины?
- Конечно, - небрежно отмахнулась фройляйн и вновь вернулась к Левке, - вы делаете глаза слишком большими, с чересчур широкими зрачками - это придает выразительности, но неверно с точки зрения анатомии...
Мора взял Аделаису под руку и повел мимо ряда картин: