Батько Охрим задумчиво смотрел на огонь костра, поправляя рукой шипевшие мокрые коряги, чтобы они лучше горели, и все хмурил брови, как будто припоминая что-то и сомневаясь — так ли это. Потом он вдруг обернулся к сыну, отхаркнулся и заговорил:
— Было такое дело, не знаю, как его к ночи и згадать. Еще как был жив дед моего деда, так от то он сам, своими очами видал, как тут крест поставили…
И он рассказал сыну то, что знал от своего деда об этом таинственном кресте…
…В большом саду, окружающем дворец графа Замойского, тихо и пустынно. Луна светит с высокого неба, и между деревьев точно бродят легкие призраки, качаемые ночным ветерком. В темных аллеях лунное сиянье, прорвавшись сквозь густую листву, льется серебряными каскадами, скользит с одного ствола на другой. В саду так тихо, что слышно, как падает с тихим шорохом подточенный гусеницей листок тополя. А в широкой главной аллее слышен легкий скрип песка и тихий говор. Это гуляют старый граф и его молодая невеста — панна Ванда.
Девушка — в легком белом платье, с горностаевым мехом вокруг шеи. Она опирается на руку жениха и вся дрожит от ночной прохлады; ей немного страшно в этой глубокой, полной таинственных звуков тишине сада. Она даже порой вздрагивает, прислушиваясь к подозрительному шороху в кустах…
— Там как будто кто-то крадется… — говорит она, боязливо озираясь по сторонам…
Они останавливаются и долго, внимательно слушают. Граф смеется и ласково говорит:
— Вам почудилось. Это ветерок пронесся кустами…
Они идут дальше, тихо разговаривая. В лице у панны Ванды — скука, тоска и страх. Она снова вздрагивает и оглядывается. В кустах что-то шуршит, движется, как будто в самом деле кто-то осторожно и упрямо крадется за ними…
— Я не могу… — говорит девушка, бледнея. — Страшно…
Граф берет ее руку и наклоняет к ней свою седую голову.
— Панна Ванда, — говорит он убедительно, — вы со мной, в моем саду — чего же вам бояться?..
И он нежно целует ее холодную, дрожащую ручку…
Кусты вдруг зашумели, закачались и раздвинулись: из них выскочил бравый молодец в запорожской шапке, с кривой турецкой саблей на боку и пистолетом за поясом.
Граф испуганно отступил назад; панна Ванда в ужасе тихо вскрикнула:
— Сивочуб!..
Она смутилась и опустила голову. Запорожец был бледен и тяжело дышал.
— Эге! То я… — тихо сказал он. — Теперь панна меня боится, а когда-то…
Панна гордо поднимает голову, ее глаза сверкают гневом.
— Что ты за мной ходишь? — говорит она, чуть не плача. — Что тебе нужно от меня?.. Я — невеста графа! Оставь меня в покое!..
Запорожец грустно качает головой.
— Так… Богачества панне захотелось…
— Ну да, богатства! — озлившись, кричит панна. — Ты — нищий, у тебя ничего нет, и я тебя знать не хочу!..
Сивочуб вздрагивает; он бормочет со слезами в голосе:
— Панна Ванда… Панна… Опомнись…
Панне стыдно смотреть ему в очи, она опускает голову…
А граф дрожит от страха и гнева.
— Я свистну слугам — пусть они выведут его из моего сада!.. — шепчет он невесте…
— Не надо… — чуть слышно говорит она, закрывает лицо руками и плачет…
Граф берет ее под руку — и, гордо выпрямившись, проходит с ней мимо запорожца. Сивочуб смотрит им вслед, и его рука судорожно скользит и шарит у пояса…
Грянул выстрел и прокатился по саду громким эхо. Слабый женский крик прозвенел где-то в сумраке аллеи, и все смолкло… Только деревья испуганно шептались с ветром да фонтан где-то журчал дремотно, однообразно…
Сивочуб даже не пошел взглянуть — убил ли он и — кого; засунув пистолет за пояс, он быстро зашагал прямо через чащу. Он подошел к воротам с одной стороны, граф и панна Ванда с другой. Запорожец снял шапку и перекрестился: слава Богу, никого не убил!..
Панна Ванда, увидев его, побелела и вся задрожала.
— Убей… — тихо сказала она, опустив руки и склонив голову…
Сивочуб покачал головой.
— Бог с тобой, панна!.. Будь счастлива в богачестве, а мне одна дорога — в домовину! Такая уж моя доля!..
…Собрались казаки запорожские турка «тревожить». Спустили на воду свои быстрые челны востроносые, посадились в них и поплыли к Черному морю, к турецким берегам — «душу свою веселить, поганое племя колотить»…