— Откуда же мне знать? — ответил Бокстель еле слышным голосом.
— Сударь, сейчас арестовывают вашего соседа Корнелиуса ван Барле по обвинению в государственной измене.
— Что ты! — пробормотал слабеющим голосом Бокстель. — Разве это возможно?
— По крайней мере, так говорят; к тому же я сам видел, как к нему вошли судья ван Спеннен и лучники.
— Ну, если ты сам видел, это другое дело, — ответил Бокстель.
— Во всяком случае я еще раз схожу разведать, — сказал слуга. — И не беспокойтесь, сударь, я буду вас держать в курсе дела.
Бокстель легким кивком поощрил усердие своего слуги.
Слуга вышел и через четверть часа вернулся обратно.
— О сударь, — сказал он, — все, что я вам рассказал, это истинная правда.
— Так что же?
— Господин ван Барле арестован; его посадили в карету и увезли в Гаагу.
— В Гаагу?
— Да, и там, если верить разговорам, ему несдобровать.
— А что говорят?
— Представьте, сударь, говорят — но это еще только слухи, и еще нет полной уверенности, — говорят, что там горожане убивают сейчас господ Корнелия и Яна де Виттов.
— О!.. — простонал или, вернее, прохрипел Бокстель, закрыв глаза, чтобы не видеть ужасной картины, которая, безусловно, ему представилась.
— Черт возьми, — заметил, выходя, слуга, — мингер Исаак Бокстель, по всей вероятности, очень болен, раз при такой новости он не соскочил с кровати.
Действительно, Исаак Бокстель был очень болен, он был болен, как человек, только что убивший другого человека.
Но он убил человека с двойной целью. Первая была достигнута, теперь оставалось достигнуть второй.
Приближалась ночь. Бокстель ждал именно этой ночи.
Наступила ночь; он встал.
Затем он влез на свой клен.
Он правильно рассчитал: никто и не думал охранять сад, ибо дом и слуги были в полном смятении.
Бокстель слышал, как пробило десять часов, потом одиннадцать, двенадцать.
В полночь он, с бьющимся сердцем, с дрожащими руками, с мертвенно-бледным лицом, слез с дерева, взял лестницу, приставил ее к ограде и, поднявшись до предпоследней ступени, прислушался.
Кругом было спокойно. Ни один звук не нарушал ночной тишины.
Единственный огонек брезжил во всем доме: он теплился в комнате кормилицы.
Мрак и тишина ободрили Бокстеля.
Он перебросил ногу через ограду, задержался на секунду на самом верху, потом, убедившись, что ему нечего бояться, перекинул лестницу из своего сада в сад Корнелиуса и спустился по ней вниз.
Зная в точности место, где были посажены луковицы будущего черного тюльпана, он побежал в том направлении, но не прямо через грядки, а по дорожкам, чтобы не оставить следов. Дойдя до места, с дикой радостью погрузил он свои руки в мягкую землю.
Он ничего не нашел и решил, что ошибся местом.
Пот градом выступил у него на лбу.
Он копнул рядом — ничего.
Копнул справа, слева — ничего.
Спереди и сзади — ничего.
Он чуть было не лишился рассудка, так как заметил, наконец, что земля была взрыта еще утром.
Действительно, в то время, когда Бокстель лежал еще в постели, Корнелиус спустился в сад, вырыл луковицу и, как мы видели, разделил ее на три маленькие луковички.
У Бокстеля не хватило решимости оторваться от заветного места. Он перерыл руками больше десяти квадратных футов.
И в конце концов он перестал сомневаться в своем несчастье.
Обезумев от ярости, он добежал до лестницы, перекинул ногу через забор, снова перенес лестницу от Корнелиуса к себе, бросил ее в сад и спрыгнул вслед за ней.
Вдруг его осенила последняя надежда.
Луковички находятся в сушильне.
Остается проникнуть в сушильню, так же как он проник в сад.
Там он их найдет.
В сущности, сделать это было не труднее, чем проникнуть в сад.
Стекла в сушильне поднимались и опускались, как в оранжерее.
Корнелиус ван Барле открыл их этим утром, и никому не пришло в голову закрыть их.
Все дело было в том, чтобы раздобыть достаточно высокую лестницу, длиною в двадцать футов, вместо двенадцатифутовой.
Бокстель не раз видел, что на улице, где он жил, ремонтировали дом. К нему была приставлена гигантская лестница.
Она-то, если ее не унесли рабочие, несомненно подошла бы ему.
Он побежал к тому дому. Лестница стояла на своем месте.
Бокстель взял ее и с большим трудом дотащил до своего сада. Еще с большим трудом ему удалось приставить ее к стене дома Корнелиуса.
Лестница как раз доходила до верхней подвижной рамы.
Бокстель положил в карман зажженный потайной фонарь, поднялся по лестнице и проник в сушильню.