Ни посещение тюремщика, ни его грубые угрозы, ни мрачная перспектива его надзора, которым он так злоупотреблял (Корнелиусу это было хорошо известно), — ничто не могло рассеять отрадных грез узника, а в особенности той сладостной надежды, что воскресило в его сердце присутствие Розы.
Он с нетерпением ждал, когда на башне Левештейна часы пробьют девять.
Роза сказала: «Ждите меня в девять часов».
Последний звук бронзового колокола еще дрожал в воздухе, а молодой человек уже слышал на лестнице легкие шаги и шорох пышного платья прелестной фризки, и вскоре дверная решетка — на нее устремил свой пылкий взор Корнелиус — осветилась.
Окошечко раскрылось с наружной стороны двери.
— А вот и я! — воскликнула Роза, задыхаясь от быстрого подъема по лестнице. — А вот и я!
— О милая Роза!
— Так вы довольны, что видите меня?
— И вы еще спрашиваете!? Но расскажите, как вам удалось прийти сюда.
— Слушайте, мой отец каждый вечер засыпает почти сразу после ужина, и тогда я укладываю его спать, слегка оглушенного можжевеловой настойкой. Никому этого не рассказывайте, так как благодаря его сну я смогу каждый вечер на час приходить сюда, чтобы поговорить с вами.
— О, благодарю вас, Роза, дорогая Роза!
При этих словах Корнелиус так плотно прижал лицо к решетке, что Роза отодвинула свое.
— Я принесла вам ваши луковички, — сказала она.
Сердце Корнелиуса вздрогнуло: он не решался сам спросить Розу, что она сделала с драгоценным сокровищем, которое он ей оставил.
— А, значит, вы их сохранили!
— Разве вы не дали мне их как очень дорогую для вас вещь?
— Да, но, раз я вам их отдал, мне кажется, они теперь принадлежат вам.
— Они принадлежали бы мне после вашей смерти, а вы, к счастью, живы. О, как я благославляла его высочество! Если Бог наградит принца Вильгельма всем тем, что я ему желала, то король Вильгельм будет самым счастливым человеком не только в своем королевстве, но и во всем мире. Вы живы, говорю я, и, оставив себе Библию вашего крестного, я решила вернуть вам ваши луковички. Я только не знала, как это сделать. И вот я решила попросить у штатгальтера место тюремщика в Горкуме для отца, когда ваша кормилица принесла мне письмо. О, уверяю вас, мы много слез пролили вместе с нею. Но ваше письмо только утвердило меня в моем решении, и тогда я уехала в Лейден. Остальное вы уже знаете.
— Как, дорогая Роза, вы еще до моего письма думали приехать ко мне сюда?
— Думала ли я об этом? — ответила Роза (любовь преодолела у нее стыдливость), — все мои мысли были заняты только этим!
Говоря это, Роза была так хороша, что Корнелиус опять прижал свое лицо и губы к решетке, вероятно, чтобы поблагодарить молодую девушку.
Роза отшатнулась, как и в первый раз.
— Правда, — сказала она с кокетством, свойственным каждой молодой девушке, — правда, я довольно часто жалела, что не умею читать, но никогда я так сильно не жалела об этом, как в тот раз, когда кормилица передала мне ваше письмо. Я держала его в руках: оно обладало живой речью для других, а для меня, бедной дурочки, было немым.
— Вы часто сожалели о том, что не умеете читать? — спросил Корнелиус. — Почему?
— Потому что мне хотелось читать все письма, что я получаю, — ответила, улыбаясь, девушка.
— Вы получаете письма, Роза?
— Сотнями.
— Но кто же вам пишет?
— Кто мне пишет? Да все студенты, которые проходят по Бейтенгофу, все офицеры, которые идут на учение, все приказчики и даже торговцы, которые видят меня у моего окошка.
— И что же вы делали, дорогая Роза, с этими записками?
— Раньше мне их читала какая-нибудь приятельница, и это меня очень забавляло, а с некоторых пор — зачем мне слушать все эти глупости? — я их просто сжигаю.
— С некоторых пор! — воскликнул Корнелиус, и глаза его засветились любовью и счастьем.
Роза, покраснев, опустила глаза.
И она не заметила, как приблизились уста Корнелиуса, но, увы, они соприкоснулись только с решеткой. Но, несмотря на это препятствие, до губ молодой девушки донеслось горячее дыхание, обжигавшее, как самый нежный поцелуй.
Когда это пламя коснулось ее губ, Роза так побледнела, как, наверно, не бледнела даже в Бейтенгофе в день казни. Она жалобно застонала, закрыла свои прекрасные глаза и с трепещущим сердцем кинулась бежать, тщетно пытаясь усмирить рукой его биение. Корнелиус, оставшись один, вдыхал нежный аромат волос Розы, оставшийся, подобно пленнику, за решеткой.