— Знаете, — сказала она, — он пророс.
— Пророс? Кто? Кто? — спросил Корнелиус, не осмеливаясь поверить, что она по собственной воле уменьшила срок испытания.
— Тюльпан, — сказала Роза.
— Как так? Вы, значит, разрешаете?
— Да, разрешаю, — сказала Роза тоном нежной матери, позволяющей какую-нибудь забаву своему ребенку.
— Ах, Роза! — воскликнул Корнелиус, вытягивая к решетке свои губы, в надежде прикоснуться к девушке: к ее щеке, к руке, ко лбу, к чему-нибудь еще…
И он коснулся самого драгоценного — полуоткрытых губ.
Роза тихо вскрикнула.
Корнелиус понял, что нужно поскорее продолжить беседу, так как этот неожиданный поцелуй взволновал Розу.
— А как он пророс? Ровно?
— Ровно, как фрисландское веретено, — сказала Роза.
— И он уже высокий?
— В нем, по крайней мере, два дюйма высоты.
— О Роза, ухаживайте за ним хорошенько, и вы увидите, как он быстро станет расти.
— Могу ли я еще больше ухаживать за ним? — сказала Роза. — Я ведь только о нем и думаю.
— Только о нем? Берегитесь, Роза, — теперь я стану ревновать.
— Ну, вы же хорошо знаете, что думать о нем — это все равно, что думать о вас. Я его никогда не теряю из виду. Мне его видно с постели. Это первое, на что я смотрю, просыпаясь. Это последнее, что скрывается от моего взгляда, когда я засыпаю. Днем я сажусь около него и работаю, так как, с тех пор как он в моей комнате, я ее не покидаю.
— Вы хорошо делаете, Роза. Ведь вы знаете, — это ваше приданое.
— Да, и благодаря ему я смогу выйти замуж за молодого человека двадцати шести-двадцати восьми лет, которого я полюблю.
— Замолчите, злюка вы этакая!
И Корнелиусу удалось поймать пальцы молодой девушки, что если и не изменило темы разговора, то, во всяком случае, прервало его.
В этот вечер Корнелиус был самым счастливым человеком в мире. Роза позволяла ему держать свою руку столько, сколько ему хотелось, и он мог в то же время говорить о тюльпане.
Каждый последующий день вносил что-нибудь новое и в растущий тюльпан, и в любовь двух молодых людей. То это были листья, которые стали разворачиваться, то это был сам цветок, который начал формироваться.
При этом известии Корнелиус испытал огромную радость; он стал забрасывать девушку вопросами с быстротой, доказывавшей всю их важность.
— Он начал формироваться! — воскликнул Корнелиус, — начал формироваться!
— Да, он формируется, — повторяла Роза.
От радости у Корнелиуса закружилась голова и он вынужден был схватиться за решетку окошечка:
— О, Боже мой!
Потом он снова начал расспрашивать:
— А овал у него правильный? Цилиндр бутона без вмятины? Кончики лепестков зеленые?
— Овал величиной с большой палец и вытягивается иглой, цилиндр по бокам расширяется, кончики лепестков вот-вот раскроются.
В эту ночь Корнелиус спал мало. Наступал решительный момент, когда должны были приоткрыться кончики лепестков.
Через два дня Роза объявила, что они приоткрылись.
— Приоткрылись, Роза, приоткрылись! — воскликнул Корнелиус. — Значит, можно, значит, уже можно различить…
И заключенный, задыхаясь, остановился.
— Да, — подтвердила Роза, — да, можно различить полоску другого цвета, тонкую, как волосок.
— А какого цвета? — спросил, дрожа, Корнелиус.
— О, очень темного, — ответила Роза.
— Коричневого?
— О нет, темнее.
— Темнее, дорогая Роза, темнее! Спасибо! Он темный, как черное дерево, темный, как…
— Темный, как чернила, которыми я вам писала.
Корнелиус испустил крик безумной радости, а затем, сложив руки, воскликнул:
— О, нет ангела, способного сравниться с вами, Роза!
— Правда? — ответила Роза улыбкой на этот восторг.
— Роза, вы так много трудились, так много сделали для меня! Мой тюльпан расцветет, мой тюльпан будет черного цвета! Роза, вы самое совершенное творение Господа на земле!
— После тюльпана, конечно?
— Ах, замолчите, злюка, замолчите из сострадания, не надо портить мою радость! Но скажите, Роза, если тюльпан находится в таком состоянии, то он начнет цвести дня через два, самое позднее через три?
— Да, завтра или послезавтра.
— О, я его не увижу! — воскликнул Корнелиус, отклонившись назад, — и я не поцелую его, это чудо, которому нужно поклоняться, как я целую ваши руки, ваши волосы, ваши щечки, когда они случайно оказываются близко от окошечка.
Роза приблизила свою щеку к решетке, но не случайно, а намеренно; губы молодого человека жадно прильнули к ней.