— О Боже мой, Боже мой, какой негодяй! — простонала рыдающая Роза, бросаясь к ногам штатгальтера, и тот, хотя и считал ее виновной, все же сжалился над нею.
— Вы очень плохо поступили, девушка, — сказал он, — и ваш возлюбленный будет наказан за дурное влияние на вас. Вы еще так молоды, у вас такой невинный вид, и мне хочется думать, что все зло происходит от него, а не от вас.
— Монсеньер, монсеньер, — воскликнула Роза. — Корнелиус не виновен!
Вильгельма передернуло.
— Не виновен в том, что толкнул вас на это дело? Вы это хотите сказать, не так ли?
— Я хочу сказать, монсеньер, что Корнелиус во втором преступлении, которое ему приписывают, так же не виновен, как и в первом.
— В первом? А вы знаете, какое это было преступление? Вы знаете, в чем он был обвинен и уличен? В том, что он, как сообщник Корнелия де Витта, прятал у себя переписку великого пенсионария с маркизом де Лувуа.
— И что же, монсеньер, — он не знал, что хранил у себя эту переписку, он об этом совершенно не знал! Он сказал бы мне это! Разве мог этот человек, с таким чистым сердцем, иметь какую-нибудь тайну, которую бы он скрыл от меня? Нет, нет, монсеньер, я повторяю, даже если я навлеку этим на себя ваш гнев, что Корнелиус не виновен в первом преступлении так же, как и во втором, и во втором так же, как в первом. Ах, если бы вы только знали, монсеньер, моего Корнелиуса!
— Один из Виттов! — воскликнул Бокстель. — Монсеньер его слишком хорошо знает, раз он однажды уже помиловал его.
— Тише, — промолвил принц, — все эти государственные дела, как я уже сказал, совершенно не должны касаться общества садоводов Харлема.
Затем он сказал, нахмуря брови:
— Что же до черного тюльпана, господин Бокстель, то будьте покойны, мы поступим по справедливости.
Бокстель с переполненным радостью сердцем поклонился, и председатель поздравил его.
— Вы же, молодая девушка, — продолжал Вильгельм Оранский, — вы чуть было не совершили преступления; вас я не накажу за это, но истинный виновник поплатится за вас обоих. Человек с его именем может быть заговорщиком, даже предателем… но он не должен воровать.
— Воровать! — воскликнула Роза. — Воровать?! Он, Корнелиус! О монсеньер, будьте осторожны! Ведь он умер бы, если бы слышал ваши слова! Ведь ваши слова убили бы его вернее, чем меч палача на Бейтенгофской площади. Если говорить о краже, монсеньер, то, клянусь вам, ее совершил вот этот человек.
— Докажите, — сказал холодно Бокстель.
— Хорошо, с Божьей помощью я докажу, — твердо заявила фризка.
Затем, повернувшись к Бокстелю, она спросила:
— Тюльпан принадлежал вам?
— Да.
— Сколько у него было луковичек?
Бокстель колебался одно мгновение, но потом он сообразил, что девушка не задала бы этого вопроса, если бы имелись только те две известные ему луковички.
— Три, — сказал он.
— Что сталось с этими луковичками? — спросила Роза.
— Что с ними сталось? Одна не удалась, из другой вырос черный тюльпан…
— А третья?
— Третья?
— Третья, где она?
— Третья у меня, — взволнованно сказал Бокстель.
— У вас? А где? В Левештейне или в Дордрехте?
— В Дордрехте, — сказал Бокстель.
— Вы лжете! — закричала Роза. — Монсеньер, — добавила она, обратившись к принцу, — я вам расскажу истинную историю этих трех луковичек. Первая была раздавлена моим отцом в камере заключенного, и этот человек прекрасно это знает, так как он надеялся завладеть ею, а когда узнал, что эта надежда утрачена, то чуть не поссорился с моим отцом, уничтожившим ее. Вторая с моей помощью выросла в черный тюльпан, а третья, последняя (девушка вынула ее из-за корсажа), третья — вот она, в той самой бумаге, в которой мне ее дал Корнелиус вместе с другими двумя луковичками, перед тем как идти на эшафот. Вот она, монсеньер, вот она!
И Роза, вынув из бумаги луковичку, протянула ее принцу; он взял ее в руки и стал рассматривать.
— Но, монсеньер, разве эта девушка не могла ее украсть так же, как и тюльпан? — бормотал Бокстель, испуганный тем вниманием, с каким принц рассматривал луковичку; а особенно его испугала та сосредоточенность, с которой Роза читала несколько строк, написанных на бумаге, что она держала в руках.