Воскресенье, назначенное для этой церемонии, стало днем народного ликования. Необыкновенный энтузиазм охватил горожан. Даже те, кто обладал насмешливым характером французов, привыкших вышучивать всех и вся, не могли не восхищаться этими славными голландцами, готовыми с одинаковой легкостью тратить деньги на сооружение корабля для борьбы с врагами, то есть для поддержания национальной чести, и на вознаграждение за открытие нового цветка, которому суждено было блистать один день и развлекать в течение этого дня женщин, ученых и любопытных.
Во главе представителей города и комитета садоводов в самом лучшем своем платье блистал и г-н ван Систенс.
Этот достойный человек употребил все усилия, чтобы походить изяществом темного и строгого одеяния на свой любимый цветок, и поторопимся добавить, что он успешно достиг этого.
Черный, как гагат, бархат цвета скабиозы, шелк цвета анютиных глазок в сочетании с ослепительной белизны полотном — вот что входило в церемониальный костюм председателя, который шел во главе комитета с огромным букетом в руках, подобным тому, который нес сто двадцать один год спустя г-н Робеспьер на празднике Верховного Существа.
Вот только славный председатель вместо переполненного ненавистью и злобным честолюбием сердца французского трибуна имел в груди цветок не менее невинный, чем самый невинный из тех, что он держал в руке.
Позади комитета садоводов — пестрого, как лужайка, и источающего весенний аромат — можно было увидеть городских ученых, чиновников, военных, дворян и селян.
Народу, даже у господ республиканцев Семи провинций, не нашлось места в этой процессии: он выстроился по обочинам дороги.
Впрочем, это лучшее из всех мест, чтобы смотреть… и разуметь.
Это место черни, которая ждет, — такова философия сословий! — пока пройдет триумфальное шествие, чтобы знать, что надо говорить, и иногда, как надо поступать.
На этот раз не было речи о триумфе Помпея или Цезаря. На этот раз не праздновали ни поражения Митридата, ни покорения Галлии. Процессия была мирная, как шествие стада овец по земле, безобидная, как полет стаи птиц в воздухе.
В Харлеме победителями были только садовники. Поклоняясь цветам, город обожествлял цветоводов.
Посреди мирного и благоухающего шествия возвышался черный тюльпан, который водрузили на носилки, покрытые белым бархатом с золотой бахромой. Четыре человека, время от времени сменяясь, несли их, подобно тому как в свое время в Риме сменялись те, кто нес изображение великой матери Кибелы, когда ее доставили из Этрурии и она торжественно под звуки фанфар и при общем поклонении вступала в Вечный город.
Эта демонстрация тюльпана была свидетельством той чести, что оказывали люди, лишенные образования и вкуса, вкусу и образованию прославленных и благочестивых вождей, чью кровь они умели проливать на грязные мостовые Бейтенгофа, чтобы позже написать имена своих жертв на самом прекрасном камне голландского пантеона.
Было условлено, что принц-штатгальтер сам вручит премию в сто тысяч флоринов (на это всем вообще любопытно было поглядеть) и что он, может быть, произнесет речь (а это особенно интересовало его и друзей и врагов).
Известно, что в самых незначительных речах политических деятелей их друзья или враги всегда пытаются обнаружить и так или иначе истолковать какие-либо важные намеки.
Как будто шляпа политического деятеля не служит завесой, под которой скрывается правда!
Наконец наступил столь долгожданный великий день — 15 мая 1673 года, и весь Харлем, да к тому же еще и со своими окрестностями, выстроился вдоль прекрасных аллей с твердым намерением рукоплескать на этот раз не триумфаторам в войне или в науке, а просто победителям природы, которые заставили эту неистощимую мать породить считавшееся дотоле невозможным — черный тюльпан.
Но нет ничего менее устойчивого, чем намерение толпы что-либо или кого-либо приветствовать. Когда город расположен рукоплескать, он в такой же степени расположен и освистывать и никогда не знает, на чем он остановится.
Итак, сначала рукоплескали ван Систенсу и его букету, рукоплескали своим корпорациям, рукоплескали самим себе. И наконец, вполне справедливо на этот раз, рукоплескали прекрасной музыке, которую городские музыканты щедро исполняли при каждой остановке.
Но после первого героя торжества, черного тюльпана, естественно, все глаза искали другого его героя — творца этого тюльпана.
Если бы этот герой появился после столь тщательно подготовленной речи славного ван Систенса, он, конечно, произвел бы большее впечатление, чем сам штатгальтер.