Но для нас интерес дня заключается не в торжественной речи нашего друга ван Систенса, как бы цветиста она ни была, и не в молодых разряженных аристократах, жующих свои сдобные пироги, и не в бедных полуголых плебеях, грызущих копченых угрей, похожих на палочки ванили. Нам интересны даже не прекрасные голландки с розовыми щечками и белой грудью, и не толстые и приземистые мингеры, никогда раньше не покидавшие своих домов, и не худые и желтые путешественники, прибывшие с Цейлона и Явы, и не возбужденный простой народ, поедавший, чтобы освежиться, соленые огурцы. Нет, для нас весь интерес положения, главный, подлинный, драматический интерес сосредоточился не в них всех.
Для нас интерес заключается в некоей личности, сияющей и оживленной, шествующей среди членов комитета садоводов; интерес заключается в этой личности, разряженной, причесанной, напомаженной, одетой во все красное, — цвет, особенно оттеняющий черные волосы и желтый цвет лица.
Этот ликующий, опьяненный восторгом триумфатор, этот герой дня, кому суждена великая честь затмить собою и речь ван Систенса и присутствие штатгальтера, — Исаак Бокстель. И он видит, как впереди него, справа, несут на бархатной подушке черный тюльпан, его мнимое детище, а слева — большой мешок со ста тысячами флоринов, прекрасными, блестящими золотыми монетами, и готов получить косоглазие, лишь бы не потерять из виду ни того ни другого.
Время от времени Бокстель ускоряет шаги, чтобы коснуться локтем локтя ван Систенса. Бокстель старается заимствовать у каждого частицу его достоинства, чтобы придать себе цену, так же как он украл у Розы ее тюльпан, чтобы присвоить ее славу и ее деньги.
Пройдет еще только четверть часа, и прибудет принц. Кортеж должен сделать последнюю остановку. Когда тюльпан будет вознесен на свой трон, принц, уступающий место в сердце народа этому своему сопернику, возьмет великолепно разукрашенную веленевую бумагу с написанным на ней именем создателя тюльпана и громким ясным голосом объявит, что совершилось чудо, что Голландия в лице его, Бокстеля, заставила природу создать черный цветок и что этот цветок будет впредь называться Tulipa nigra Boxtellea.
Время от времени Бокстель на миг отрывает свой взгляд от тюльпана и мешка с деньгами и робко смотрит в толпу, так как опасается увидеть там бледное лицо прекрасной фризки.
Вполне понятно, что этот призрак нарушил бы его праздник, так же как призрак Банко нарушил праздник Макбета.
И поспешим добавить, что этот презренный человек, перебравшийся через стену, и притом не через собственную стену; влезший в окно, чтобы войти в дом своего соседа; забравшийся при помощи поддельного ключа в комнату Розы, этот человек, укравший славу у мужчины и приданое у женщины, — этот человек не считал себя вором.
Он столько волновался из-за этого черного тюльпана; он так безустанно и повсюду следил за ним — от ящика в сушильне Корнелиуса до Бейтенгофского эшафота, от Бейтенгофского эшафота до тюрьмы в Левештейнской крепости; он так внимательно наблюдал, как тюльпан родился и вырос на окне Розы, он столько раз разогревал своим дыханием воздух вокруг него, — что с большим правом никто не мог быть творцом этого цветка. Если бы сейчас у него отняли черный тюльпан, это, безусловно, было бы кражей.
Но он нигде не замечал Розы.
И таким образом, радость Бокстеля не была омрачена.
Кортеж остановился в центре круглой площади, великолепные деревья которой были разукрашены гирляндами и надписями. Кортеж остановился под звуки громкой музыки, и молодые девушки Харлема вышли вперед, чтобы проводить тюльпан до высокого пьедестала, где он должен был красоваться рядом с золотым креслом его высочества штатгальтера.
И гордый тюльпан, вознесенный на свой пьедестал, вскоре завладел всем собранием — все захлопали в ладоши, и громкие рукоплескания эхом отозвались по всему Харлему.
XXXII
ПОСЛЕДНЯЯ ПРОСЬБА
В эту торжественную минуту, когда раздавались громкие рукоплескания, по дороге, обсаженной деревьями, ехала карета. Она продвигалась вперед медленно, так как спешившие на празднество женщины и мужчины вытесняли из аллеи на дорогу много детей.
В этой запыленной, потрепанной, скрипящей на осях карете ехал несчастный ван Барле. Он смотрел через незанавешенную дверцу кареты и перед ним стало развертываться зрелище, которое мы пытались, конечно весьма несовершенно, обрисовать нашему читателю.
Толпа, шум, блеск и великолепие людей и природы ослепили заключенного, словно молния, ударившая в его камеру.