Несмотря на нежелание спутника отвечать на вопросы Корнелиуса об ожидающей его участи, Корнелиус все же попробовал в последний раз спросить его, что это за торжество, как ему сразу показалось, совсем не касающееся его лично.
— Что все это значит, господин полковник? — спросил он сопровождавшего его офицера.
— Как вы можете сами видеть, сударь, это празднество.
— А, празднество, — сказал Корнелиус, мрачным, безразличным тоном человека, для которого в этом мире уже давно не существовало никакой радости.
После минуты молчания, когда карета продвинулась немного вперед, он добавил:
— Престольный праздник города Харлема, по всей вероятности? Я вижу много цветов.
— Да, действительно, сударь, это праздник, и цветы на нем играют главную роль.
— О, какой нежный аромат, какие дивные краски! — воскликнул Корнелиус.
Офицер, подчиняясь одному из тех приступов сочувствия, которые случаются только с военными, приказал солдату, заменявшему кучера:
— Остановитесь, чтобы господин мог посмотреть!
— Благодарю вас, сударь, за любезность, — сказал печально ван Барле, — но в моем положении очень тяжело смотреть на чужую радость. Избавьте меня от этого, я вас очень прошу.
— К вашим услугам, сударь. Тогда едем дальше. Я приказал остановиться потому, что вы меня об этом просили, и, кроме того, вы считались большим любителем цветов, а в особенности тех, в честь которых устроено сегодня празднество.
— А в честь каких цветов сегодня празднество, сударь?
— В честь тюльпанов.
— В честь тюльпанов! — воскликнул ван Барле. — Сегодня праздник тюльпанов?
— Да, сударь, но раз вам все это неприятно, поедем дальше.
И офицер хотел дать распоряжение продолжать путь.
Но Корнелиус остановил его. Мучительное сомнение промелькнуло в его голове.
— Сударь, — спросил он дрожащим голосом, — не сегодня ли вручают премию?
— Да, премию за черный тюльпан.
Щеки Корнелиуса покрылись краской, по его телу пробежала дрожь, на лбу выступил пот.
Затем, подумав о том, что без него и без тюльпана праздник, конечно, не удастся, он заметил:
— Увы, все эти славные люди будут так же огорчены, как и я, ибо они не увидят того зрелища, на какое были приглашены, или, во всяком случае, они увидят его неполным.
— Что вы этим хотите сказать, сударь?
— Я хочу сказать, — ответил Корнелиус, откинувшись в глубину кареты, — что никогда никем, за исключением одного человека — я его знаю, — не будет открыта тайна черного тюльпана.
— В таком случае, сударь, тот, кого вы знаете, открыл уже эту тайну. Потому что в данную минуту Харлем созерцает цветок, который, по вашему мнению, нельзя создать.
— Черный тюльпан! — воскликнул, высунувшись наполовину из кареты, ван Барле. — Где он? Где он?
— Вон там на пьедестале, вы видите?
— Вижу.
— Теперь, сударь, надо ехать дальше.
— О, сжальтесь, смилуйтесь, сударь, — умолял ван Барле, — не увозите меня! Позвольте мне еще посмотреть на него! Как, неужели то, что я вижу там, это и есть черный тюльпан? Совершенно черный… возможно ли? Сударь, вы видели его? На нем, по всей вероятности, пятна, он, по-видимому, несовершенный; он, быть может, только слегка окрашен в черный цвет. Если бы я был поближе к нему, то смог бы определить, смог бы сказать это, сударь! Разрешите мне сойти, сударь, разрешите мне посмотреть его поближе. Я вас очень прошу.
— Да вы с ума сошли, сударь, разве я могу?
— Я умоляю вас!
— Не забывайте, что вы арестант.
— Арестант, это правда, но я человек чести. Клянусь вам, сударь, что я не сбегу и даже не сделаю никакой попытки к бегству; разрешите мне только посмотреть на цветок, умоляю вас.
— А данные мне предписания, сударь?
И офицер снова сделал движение, чтобы приказать солдату тронуться в путь.
Корнелиус снова остановил его:
— Подождите, будьте великодушны. Вся моя жизнь зависит теперь от вашего сострадания. Увы, вероятно, теперь, сударь, мне осталось недолго жить. О сударь, вы себе не представляете, как я страдаю! Вы себе не представляете, что творится в моей голове и моем сердце! Ведь это, быть может, — сказал с отчаянием Корнелиус, — мой тюльпан, тот тюльпан, что украли у Розы. О сударь, понимаете ли вы, что значит вырастить черный тюльпан, видеть его только одну минуту, найти его совершенным, найти, что это одновременно шедевр искусства и шедевр природы, и потерять его, потерять навсегда! Я должен, сударь, выйти из кареты, я должен пойти посмотреть на него! Если хотите, убейте меня потом, но я его увижу!