Гарриет и Соджорнер пришли на митинг, когда обстановка была уже накалена. Какие-то молодчики в пёстрых галстуках воинственно выкрикивали «бу-у!» и показывали кулаки оратору. Дуглас — рослый, крепко сколоченный мулат с седеющей шапкой волос над широким лбом — читал призыв аболициониста негра Уокера:
— «Это наша страна. Её свободы и привилегии были куплены усилиями и кровью наших отцов, так же как усилиями и кровью других людей. Язык народа этой страны есть и наш язык. Образование народа есть и наше образование. Свободные учреждения, которые он любит, любим также и мы; к земле, к которой он привержен, привержены и мы; его надежды — наши надежды; его бог — это также и наш бог; мы родились среди этого народа; наш удел — жить с этим народом и быть частью его; когда люди этого народа умрут, мы тоже умрём; где они будут похоронены, там похоронят и нас».
Конец речи утонул в буре криков. Несколько помидоров перелетело в оратора и шлёпнулось на эстраду.
— К чёрту черномазых! — вопили с одной стороны. — Черномазые хотят править нами!…
— Позор! — отвечали им сторонники Дугласа. — Долой людоедов!…
Замелькали кулаки и дубинки. Драка становилась всё ожесточённее. Кто-то бежал, держась окровавленными руками за голову; несколько бесчувственных тел уже лежало на траве, когда прибыла рочестерская пожарная команда и стала окатывать дерущихся водой из шланга.
Гарриет и Соджорнер с трудом выбрались из свалки, защищаясь стульями, обе растрёпанные и мокрые. Гарриет глянула на свою спутницу и вдруг разразилась беззвучным хохотом. Соджорнер посмотрела на неё торжественно.
— Незачем смеяться, — сказала она, — в меня раз стреляли из пистолета, но промахнулись. А камнями попадали несколько раз. К этому надо привыкнуть. Зато наших с каждым днём всё больше.
— Ничего, Соджи, — ответила Гарриет, приглаживая волосы. — Это лучше, чем у нас, в Мэриленде. Хорошо, когда можно драться!
— Ты любишь драться?
— Терпеть не могу, — сказала Гарриет.
В мае 1856 года у Генри Вендовера было много работы. Война в Канзасе не затихала. В конгрессе Соединённых Штатов партийная борьба дошла до такой остроты, что депутаты и сенаторы являлись на заседания тайно вооружённые пистолетами и ложами. Хозяин «Нью-Йоркской Ежедневной Почты» сам выехал в Вашингтон, в глубине души надеясь быть свидетелем скандала — такого скандала, который дал бы газете лишнюю тысячу постоянных подписчиков. И мистеру Вендоверу повезло.
19 мая в сенате выступил сенатор Самнер, известный аболиционист, с многочасовой речью, озаглавленной «Преступление против Канзаса».
Самнер обвинял наёмников Юга в том, что они хотят насильно превратить Канзас в рабовладельческий штат и «толкнуть свободу в отвратительные объятия рабства». Он обвинял самого президента в симпатиях к «пиратам из Миссури».
Вендовер лихорадочно работал карандашом. Он зарисовал высокую фигуру Самнера, его волнистые седые волосы, шелковистые бакенбарды, открытый лоб и блещущие насмешкой светлые глаза.
«Интервью! — пронеслось в голове у Вендовера. — Интервью после такой речи! Портрет сенатора Самнера! «Сенатор разоблачает президента»… «Самнер против Юга»…»
Но секретарь Самнера объявил газетчику, что сенатор очень занят и освободится не раньше 22 мая.
22 мая Вендовер забрался в сенат пораньше. Не было сомнений, что такое же интервью хотят получить газетчики из других газет. Делом чести Вендовера было прорваться к Самнеру первым.
Сенатор Самнер явился в зал задолго до начала заседания. Он сидел за своим пюпитром, похожим на школьную парту. Перед ним возвышалась кипа бумаг. Самнер писал страницу за страницей, черкал, подписывал, ставил номера и перебрасывал страницы в другую кипу.
— Гм… Сенатор Самнер, прошу прощения, — сказал Вендовер.
— В чём дело? — сухо ответил Самнер, не поднимая головы.
— Я редактор газеты…
— У меня нет времени, — ответил Самнер, не глядя на газетчика. — Через час, пожалуйста.
— Если вам угодно будет за этот час не принимать других газетчиков…
— У меня нет времени! — раздражённым голосом сказал Самнер. — Очень вас прошу, не мешайте мне!
Вендовер отступил и наткнулся на своего старого школьного товарища Сесиля Баррингтона из Мэриленда.
Баррингтон был бледен и озабоченно оглядывался по сторонам.
— Ты надеешься получить у него интервью, Генри? — спросил он.
— Как же! — сказал газетчик. — Я подкараулю его, как только он кончит писать.
— Сомневаюсь, — дрогнувшим голосом сказал Баррингтон. — Ты не будешь с ним разговаривать.