— Вот сердце Америки, — прошептал он.
— О чём вы говорите, Дуглас? — спросил полковник.
Дуглас обвёл взглядом госпиталь и лагерь, в котором горели костры и сильные мужские голоса пели песню о Джоне Брауне.
— Обо всех этих людях, белых и чёрных, — рассеянно ответил Дуглас. — Я смотрю на них, и мне кажется, что я слышу, как бьётся это громадное сердце. Я слышу толчки этого сердца с тех пор, как Эйб Линкольн вывел свою подпись под прокламацией об освобождении.
— Вы типичный писатель, мистер Дуглас, — сказал Монтгомери.
Честный человек из Белого дома
У этого человека был усталый вид. И ещё у Соджорнер Труз создалось впечатление, что он не знает, куда девать свои длиннейшие ноги. Он вертелся за столом как неприкаянный. Наконец он встал и заходил по комнате.
— Видите ли, тётя Соджорнер, — сказал он, — в этом доме мебель сделана не по моему росту. Предыдущий президент приказал сделать по своей мерке. Уверяю вас, что за его письменным столом я могу стоять только на коленях… Что вы хотели мне передать?
— Приветствие от Первого национального негритянского съезда, господин президент. У нас говорят о наделении бывших рабов землёй, ибо воистину сказано в священном писании: «Дам земле вашей дождь в своё время, ранний и поздний, и ты соберёшь хлеб твой, и вино твоё, и елей твой…»
Линкольн заложил руки за спину и посмотрел на Соджорнер с высоты своего гигантского роста.
— Знаете, тётя Соджорнер, — сказал он, — когда мы воевали с индейцами, был у нас в отряде очень храбрый малый, по имени Барджес-Задира. После первой же стычки он потребовал, чтобы его назначили генералом, но даже капитанского звания он не получил. Бедняга Барджес так обиделся, что отказался стрелять в неприятелей, и его выгнали из отряда. С тех пор прошло много лет. На днях я подписал приказ о производстве этого Барджеса в генералы. Он уже не молод. Я видел его под Питерсбергом и спросил, как он себя чувствует с генеральскими звёздочками. Он ответил: «Дорогой Эйб, это оказалось не так-то легко; для того чтобы я стал генералом, понадобилось, чтобы ты стал президентом»…
— В том-то и дело, что вы президент! — воскликнула Соджорнер. — Все мои родичи будут голосовать за вас!
Чтобы дать неграм землю, — сказал Линкольн, — в Америке нужно быть не президентом, а господом богом. Впрочем, я надеюсь, что создатель поможет и мне и вам.
Линкольн нагнулся к камину и стал шевелить в нём щипцами угли.
— В этом доме никто не умеет как следует нарубить дрова, — проворчал он. — Посмотрите, какое полено! Рубили тупым топором с широкой рукояткой, как это принято на Юге. У нас в Иллинойсе ни один дровосек не станет пользоваться таким топором. Моего слугу Джонсона не допустили сюда, и с тех пор мне всё приходится делать своими руками.
— Вашего слугу не допустили к вам?
— Да, — с досадой сказал Линкольн, — потому что он негр. Видимо, считается, что в Белом доме не должно быть ничего чёрного.
— И вы не могли приказать?
— Тётя Соджорнер, — сказал Линкольн, — я уже сказал вам, что это не мой дом. Это Белый дом.
Он покосился на зелёные бархатные портьеры и огромную, свисающую с потолка люстру, которая мешала ему ходить по комнате.
— Для того чтобы подписать декларацию об освобождении рабов, мне пришлось сражаться пять лет. Люди, которые говорят, что я нечётко подписал эту бумагу, должны были бы знать, что я писал её по ночам, в кабинете моего друга, начальника военного телеграфа Эккерта. Она хранилась у него в несгораемом шкафу.
— Вы не брали её домой, господин президент? — удивлённо спросила Соджорнер.
— Нет, не брал. Осторожность никогда не мешает.
Линкольн оглянулся по сторонам и недовольно тряхнул головой. Ему явно не по душе были все эти тяжёлые портьеры, кресла и ковры с вытканными на них гербами.
— Тут даже на чайных чашках нарисован орёл и написано: «Из многих одно», как будто президент может об этом забыть.
— Во имя этого мы воюем, сэр, — сказала Соджорнер. — И вы должны признать, что чёрные заслужили больше, чем то, что они имеют.
— Да, для этого нужно только знать арифметику. Если бы я не привлёк цветных в армию, пришлось бы пожертвовать всем мужским населением Севера, чтобы выиграть войну. Я получил двести тысяч хороших солдат, а южане их потеряли! Я говорил об этом много раз, но это всё равно что обращаться с речью к пескам в пустыне.
— Не имеет значения! — решительно заявила Соджорнер. — Я всегда думала, что вы равны пророку Даниилу, а теперь я думаю, что вы даже больше, чем Даниил!
Линкольн лукаво улыбнулся. Его морщинистое лицо задвигалось, а светлые, глубоко посаженные глаза засияли плутовским блеском.