— Нет, не знаю.
— У тебя очень добрая леди. Она обещала добавить семь тысяч из своих личных средств, если тебя возьмут «без телесных повреждений». Она сказала, что ей «жаль своих земляков». Ты должна поблагодарить её за заботу. Если тебя негроловы искалечат, то получат двадцать тысяч, а если просто свяжут, то получат двадцать семь. Впрочем, потом тебя всё равно повесят.
— Наш босс недавно отказался печатать такое объявление, — вставил Бэйтс.
— Его напечатала другая газета, — ответила Соджорнер.
— Да, цена на меня растёт, — заметила Гарриет. — Через несколько лет я буду стоить не меньше сорока тысяч… Так что же с поездом, Дэви?
— Я скажу начальнику, — сказал Дэви.
— А я попрошу мистера Бэйтса написать записку, — сказала Гарриет. — Мне очень неудобно перед мистером Бэйтсом, но это всего только маленький клочок бумаги… Вот именно, мистер Бэйтс, больше бумаги не надо, только возьмите перо. Взяли? Теперь, пожалуйста, напишите: «Грянет гром, и спящие проснутся ото сна!» Написали?… Спасибо, мистер Бэйтс.
— Как подписать? — спросил Бэйтс.
— Благодарю вас, я хоть и неграмотная, но свою подпись нацарапаю сама.
Гарриет взяла перо и, не сгибая пальцев, — так, как пишут люди, непривычные к письму, — вывела несколько каракуль на записке и передала её Дэви.
— Я очень прошу тебя, Дэви Кимбс, — сказала она, — эту записку оставить белым в том месте, где в первый раз будут стрелять ваши новые ружья. Мне бы очень хотелось, чтобы эту записку прочла Джесси Баррингтон.
— Хорошо, Хэт, — сказал Дэви, — твои слова дойдут до неё, я обещаю.
— А я поеду к Дугласу, в Рочестер, — сказала Гарриет. — Прощайте, мистер Бэйтс! Ни один чёрный не забудет, как вы помогли негритянке. Вы ничем нам не обязаны — вы белый!
— Друзья, — со вздохом промолвил наборщик, — если бы вы могли понять, как я вам завидую и как мне надоело сидеть без дела! Ведь когда-то я был первым бойцом против полиции во всём восточном Лондоне!
Нападение в сенате
Гарриет увидела Дугласа на митинге 4 июля. Маленький городок Рочестер был украшен флагами, на улицах грохотали барабаны и хлопушки, колокола звонили, солнце сияло, словно начищенный медный таз. Во всём чувствовался праздник — День Независимости.
Гарриет и Соджорнер пришли на митинг, когда обстановка была уже накалена. Какие-то молодчики в пёстрых галстуках воинственно выкрикивали «бу-у!» и показывали кулаки оратору. Дуглас — рослый, крепко сколоченный мулат с седеющей шапкой волос над широким лбом — читал призыв аболициониста негра Уокера:
— «Это наша страна. Её свободы и привилегии были куплены усилиями и кровью наших отцов, так же как усилиями и кровью других людей. Язык народа этой страны есть и наш язык. Образование народа есть и наше образование. Свободные учреждения, которые он любит, любим также и мы; к земле, к которой он привержен, привержены и мы; его надежды — наши надежды; его бог — это также и наш бог; мы родились среди этого народа; наш удел — жить с этим народом и быть частью его; когда люди этого народа умрут, мы тоже умрём; где они будут похоронены, там похоронят и нас».
Конец речи утонул в буре криков. Несколько помидоров перелетело в оратора и шлёпнулось на эстраду.
— К чёрту черномазых! — вопили с одной стороны. — Черномазые хотят править нами!…
— Позор! — отвечали им сторонники Дугласа. — Долой людоедов!…
Замелькали кулаки и дубинки. Драка становилась всё ожесточённее. Кто-то бежал, держась окровавленными руками за голову; несколько бесчувственных тел уже лежало на траве, когда прибыла рочестерская пожарная команда и стала окатывать дерущихся водой из шланга.
Гарриет и Соджорнер с трудом выбрались из свалки, защищаясь стульями, обе растрёпанные и мокрые. Гарриет глянула на свою спутницу и вдруг разразилась беззвучным хохотом. Соджорнер посмотрела на неё торжественно.
— Незачем смеяться, — сказала она, — в меня раз стреляли из пистолета, но промахнулись. А камнями попадали несколько раз. К этому надо привыкнуть. Зато наших с каждым днём всё больше.
— Ничего, Соджи, — ответила Гарриет, приглаживая волосы. — Это лучше, чем у нас, в Мэриленде. Хорошо, когда можно драться!
— Ты любишь драться?
— Терпеть не могу, — сказала Гарриет.
В мае 1856 года у Генри Вендовера было много работы. Война в Канзасе не затихала. В конгрессе Соединённых Штатов партийная борьба дошла до такой остроты, что депутаты и сенаторы являлись на заседания тайно вооружённые пистолетами и ложами. Хозяин «Нью-Йоркской Ежедневной Почты» сам выехал в Вашингтон, в глубине души надеясь быть свидетелем скандала — такого скандала, который дал бы газете лишнюю тысячу постоянных подписчиков. И мистеру Вендоверу повезло.
19 мая в сенате выступил сенатор Самнер, известный аболиционист, с многочасовой речью, озаглавленной «Преступление против Канзаса».
Самнер обвинял наёмников Юга в том, что они хотят насильно превратить Канзас в рабовладельческий штат и «толкнуть свободу в отвратительные объятия рабства». Он обвинял самого президента в симпатиях к «пиратам из Миссури».
Вендовер лихорадочно работал карандашом. Он зарисовал высокую фигуру Самнера, его волнистые седые волосы, шелковистые бакенбарды, открытый лоб и блещущие насмешкой светлые глаза.
«Интервью! — пронеслось в голове у Вендовера. — Интервью после такой речи! Портрет сенатора Самнера! «Сенатор разоблачает президента»… «Самнер против Юга»…»
Но секретарь Самнера объявил газетчику, что сенатор очень занят и освободится не раньше 22 мая.
22 мая Вендовер забрался в сенат пораньше. Не было сомнений, что такое же интервью хотят получить газетчики из других газет. Делом чести Вендовера было прорваться к Самнеру первым.
Сенатор Самнер явился в зал задолго до начала заседания. Он сидел за своим пюпитром, похожим на школьную парту. Перед ним возвышалась кипа бумаг. Самнер писал страницу за страницей, черкал, подписывал, ставил номера и перебрасывал страницы в другую кипу.
— Гм… Сенатор Самнер, прошу прощения, — сказал Вендовер.
— В чём дело? — сухо ответил Самнер, не поднимая головы.
— Я редактор газеты…
— У меня нет времени, — ответил Самнер, не глядя на газетчика. — Через час, пожалуйста.
— Если вам угодно будет за этот час не принимать других газетчиков…
— У меня нет времени! — раздражённым голосом сказал Самнер. — Очень вас прошу, не мешайте мне!
Вендовер отступил и наткнулся на своего старого школьного товарища Сесиля Баррингтона из Мэриленда.
Баррингтон был бледен и озабоченно оглядывался по сторонам.
— Ты надеешься получить у него интервью, Генри? — спросил он.
— Как же! — сказал газетчик. — Я подкараулю его, как только он кончит писать.
— Сомневаюсь, — дрогнувшим голосом сказал Баррингтон. — Ты не будешь с ним разговаривать.
— Ты не знаешь меня, Сесиль, — обиделся Вендовер. — Такая речь, как «Преступление против Канзаса», должна быть разъяснена всей Америке. И это сделает наша газета!
— Он оскорбил президента и назвал нас, южан, пиратами…
— Тем лучше, Сесиль! Это громадно! Это сенсация!…
Баррингтон бросил на собеседника презрительный взгляд и обернулся к галерее для публики. Вендовер с удивлением увидел там Джесси. Она сидела бледная, как её муж, и теребила ручку зонтика. Газетчик поклонился ей. Она не ответила.
Вдруг Вендовер получил сильный толчок в спину и, обернувшись, увидел группу людей, которая решительно направлялась сенатору Самнеру. Впереди шёл член конгресса молодой южанин Брукс с дубинкой в руках, за ним следовали ещё два делегата от южных штатов.
— Джентльмены! — взорвался газетчик. — Не угодно ли вам…
— Молчи, — шепнул ему в ухо Баррингтон, — молчи и не мешай этим людям.