— Для меня?…
— Здесь написано: «Следующим будет Мойсей».
Гарриет неожиданно улыбнулась:
— Убить пророка? Глупцы! Да ведь пророк сильнее, чем привидение. Он может воскреснуть!
Шествие двинулось обратно в глубоком молчании. Не успели негры подойти к опушке, как передний в процессии остановился и сделал предупреждающий знак. В тишине все услышали глухой далёкий топот. Где-то скакали галопом лошади.
— Шестеро со мной к перекрёстку, — скомандовал Дэви, — остальные оставайтесь здесь. Если услышите стрельбу, бегите на звук. Пошли!
Дэви не пришлось повторять приказание. Шестеро негров бросились за ним. Ждать им пришлось недолго. На расстоянии ярдов шестидесяти из темноты возникли несколько всадников на чёрных лошадях. Их белые балахоны развевались, остроконечные шапки были наклонены вперёд, отверстия для глаз были похожи на тёмные глазницы черепа.
— Помилуй бог, — прошептал кто-то из негров, — и в самом деле, они как будто вышли из могилы…
— Мы их туда вернём, — сказал Дэви. — Огонь, парни, огонь!…
Он прицелился и выстрелил. За ним гулко захлопали шесть ружей. В лунных лучах дым потянулся жемчужными облачками.
Один из всадников на всём скаку слетел с лошади. Остальные пришпорили лошадей и перешли в бешеный карьер. Через секунду они пропали в молочной тьме.
Гарриет подбежала к упавшему и стащила с него капюшон. Перед ней под чистым светом месяца обрисовались резкие черты знакомого лица. Это был Данкен Стюарт.
Золотое зерно
Генри Вендовер во время войны разбогател. Здание «Нью-йоркской Ежедневной Почты» выросло вдвое. Над входом появилась большая золочёная надпись: «Свобода, труд, умеренность, процветание». На матовом стекле редакторского кабинета красовалось изречение: «Каждая минута стоит доллар».
Посещение старого приятеля, члена конгресса Сесиля Баррингтона с женой, стоило Вендоверу по меньшей мере шестьдесят долларов, потому что супруги просидели в кабинете около часа. Джесси так разволновалась, рассказывая редактору о смерти генерала Данкена Стюарта, что Вендовер предложил ей валерьяновые капли. Но Джесси быстро пришла в себя.
— Это знаменательный факт, — добавил мистер Баррингтон. — Мы находимся на краю вулкана. Конечно, его убили негры. Мы у порога ужасной революции!
— Согласен, — вежливо отвечал Вендовер, — гражданские войны и революции всегда порождают разгул страстей. Солдаты, вернувшиеся с войны, всегда думают, что дома их ждёт новая жизнь.
— На вашем месте, мистер Вендовер, я не упоминала бы гадких слов: «гражданская война», «революция», — сказала Джесси. — Это было просто недоразумение между белыми, которое, к счастью, кончилось благополучно. Теперь это недоразумение следовало бы называть «войной между штатами».
— Очень остроумно, — отозвался Вендовер. — Миссис Баррингтон обладает подлинным литературным талантом. Я посоветовал бы вам, мадам, описать пережитые вами ужасы в книге, под названием «Побеждённые» или «Потрясённые»… Кстати, кого вы подозреваете в убийстве генерала Стюарта?
— О, конечно Гарриет Табмен! — воскликнула Джесси. — Эту кровожадную волчицу подземной дороги! Представьте себе, что её друзья возбудили в конгрессе вопрос о предоставлении ей солдатской пенсии за войну.
— Мы отказали ей, — сухо сообщил Баррингтон, — так как она никогда не была солдатом.
— Полковник Монтгомери утверждает, — сдержанно сказал редактор, — будто она была на армейской службе и оказала неоценимые услуги…
— Полковник ошибается. Женщины не могут состоять на армейской службе. Неужели мы должны давать негритянкам пенсии, словно они спасли Америку?
— Нет, это невозможно, — согласился Вендовер. — Мы дали им всё, что могли. Пусть трудятся, экономят, покупают землю. И это всё! Негры надоели нашим читателям.
— Хотелось бы, чтобы ваша газета посвятила несколько страниц правдивому изображению Юга, — мечтательно сказала Джесси. — Например, указала бы на то, что именно Юг всегда был лучшей школой для порядочных людей. А то, с лёгкой руки этой Бичер-Стоу, про нас стали говорить, что мы, южане, чуть ли не людоеды!
— Истина придёт в своё время, — сказал Вендовер, — а вы обязательно напишите книгу.
Супруги уехали, а редактор срочно сдал в набор заметку, под названием: «Мойсея подозревают в убийстве. Гарриет Табмен отказано в пенсии».
Вечером в редакторский кабинет вошло два человека: метранпаж Иенсен и старший наборщик Бэйтс.
— Сэр, — сказал Бэйтс, — мы не будем набирать эту заметку! Я говорю от имени наборного отделения.
Вендовер откинулся на спинку кресла.
— Если бы вы не были участником войны, Бэйтс, — медленно проговорил он, — я предложил бы вам немедленно получить расчёт.
— Мы не будем набирать, сэр! — повторил Бэйтс. — Это клевета!
— Какое вам дело? Это моя газета или ваша? Ступайте на место!
— Нет, сэр, — хмуро сказал Иенсен, — типография забастовала.
Вендовер посмотрел на Иенсена и повернулся вместе со своим вертящимся креслом к Бэйтсу.
— Двести долларов хотите? — спросил он.
— Разве я похож на подлеца? — ответил Бэйтс.
— Триста!… Триста пятьдесят!…
— Хватит, босс, — проговорил Бэйтс. — Я думал, что вы умнее. Нас подкупить нельзя.
— Иенсен, всем повышаю жалованье!
— Да, сэр, — сказал Иенсен, — нельзя подкупить. Эта заметка не пойдёт.
— А-а, понимаю, — сказал Вендовер, разглядывая лицо Бэйтса, точно увидел его впервые, — вы агитатор! О, англичанин! О, коммунист!
— Я не коммунист, — отвечал Бэйтс, — но я поднимал знамя победы в Ричмонде.
— О, знамя! На коленях будете просить работы!
— Не буду, — отозвался Бэйтс.
— Посмотрим, — сказал редактор и повернулся спиной к забастовщикам, — я проверю списки наборщиков. Поменьше этих бывших солдат. Вы слышите, Иенсен? Мистер Бэйтс будет просить на коленях. О да! Уходите!…
…«Любезный Мойсей! Пишут тебе чёрные с реки Комбахи, где ты была в дни войны. До сих пор чёрные помнят, что ты пришла, как архангел, от покойного массы Линкума (его душа на небе) и принесла нам свободу от ига нечестивых.
Извещаем тебя, что хозяева бросили известные тебе плантации и скрываются в далёких городах, а рисовые поля гибнут. И мы собрались на совет и решили эту землю взять и растить на ней рис, чтобы людям было что есть. И мы взяли две усадьбы и все поля по левому берегу реки. И когда мы взяли, мы не разделили их на фермы — мы стали сообща сажать рис. И никто нам не мешал, а белые соседи ходили по дамбе, хлопали себя по шляпам и говорили: «Ай да чёрные морды, не дают пропадать Каролинскому золотому зерну!» И мы посадили, как полагается, в неглубокие борозды, одна от другой на два мужских шага, и пустили воду, когда побеги пробились на детский кулак над землёй. А потом, когда солнце стояло на самой высшей точке, мы снова пустили воду и ещё раз пустили, уже когда побеги стали зреть. И все водоросли и сорняки выпололи. И поля были чище, чем при хозяевах.
Когда воду спустили совсем, мы сняли урожай серпами и поставили в скирды, а потом обмолотили и часть продали, а часть оставили на зиму и сделали запас для посева. Благодарение создателю, урожай был хороший, такой, что сердце не нарадуется, но из города приехал учёный масса и сказал, что конгресс не дал нам эту землю и мы пользуемся чужим добром, за которое не платили. Мы же сказали учёному массе, что земля эта принадлежит нам по праву божескому и человеческому, потому что хозяева на ней не трудились и бросили её подыхать, как паршивую скотину, и что мы обратно на реку Комбахи хозяев не пустим. И он уехал.
Когда он уехал, пришло множество солдат янки и масса майор сказал, что если мы не отдадим землю, то нас посадят в тюрьму за нарушение закона. Солдаты не хотели стрелять в нас, а мы не хотели стрелять в солдат, потому что они четыре года воевали против нечестивых. И мы отступили.