Мы пишем тебе, потому что ты знаешь наши дела, и просим тебя спросить массу президента и весь конгресс: где тут справедливость и кому растить золотое зерно в этом штате, как не нам? И зачем же солдаты четыре года воевали?
Шлют тебе благословения и пожелания счастья и довольства триста цветных мужчин и женщин с Комбахи, в Южной Каролине, а от них и за них подписался Конго Джим Бенсон, бывший сержант армии».
Гарриет не могла спросить ни у президента, ни у конгресса. Она посоветовалась с Дэви и Джейн и решила поехать на Юг, посмотреть, что делается в тех местах, где ещё недавно шла война. Дэви и Джейн уехали раньше и прислали восторженное письмо с острова Порт-Роял.
Гарриет выехала поездом через неделю, но не сразу отправилась на остров. Через несколько дней она стояла на берегу реки Комбахи, на той самой дамбе, которую когда-то рассматривала вместе с Монтгомери с борта канонерки. Рядом с ней возвышался старый негр, которого она во время войны впервые встретила в брошенном доме на тайной сходке друзей «масс Линкума». Перед Гарриет расстилались знакомые рисовые поля, но теперь они были буро-жёлтого цвета, и от них тянул горьким запахом подгнившей травы. Вдали, на возвышенности, расхаживал из стороны в сторону солдат с ружьём плече.
— Так поля и остались невозделанными, — проговорил старик. — А что здесь было в прошлом году! Сколько людей работало по колено в воде! Какие песни пели!
— Хозяева вернулись? — спросила Гарриет.
— Нет, Мойсей, они не вернулись. У них забрали землю, потому что они не платят налогов. О! Они и в старину без стыда жили в долг!
— Кому же достанется эта земля?
— Компании. Приехало несколько янки. Земля продана им.
— Да, — задумчиво сказала Гарриет, — уж эти будут платить налоги…
— А что такое компания?
— Это земельные спекулянты, то есть мошенники. Вот кому досталась ваша земля.
— Почему же ты не сказала президенту и конгрессу?
— Нынешний президент не любит негров. А конгресс занимается поправками, параграфами, пунктами…
Гарриет быстро зашагала по дамбе, не глядя на пустынные поля, на которых квакали лягушки.
На острове Порт-Роял её встретили как знатную гостью. К берегу была подана большая шлюпка. Гребцы были в одинаковых белых шарфах и, наклоняясь вперёд на вёслах, одновременно выкрикивали: «Гей!» — как заправские матросы. На острове её ждали Дэви и Джейн. У обоих были счастливые лица. Потом подошёл Конго Джим с красной лентой через плечо. Часовые взяли «на караул».
— Добро пожаловать в чёрную республику, — улыбаясь, сказал Конго Джим.
Это и в самом деле была страна чёрных. Все островные плантации были поделены на фермы. На месте бывших госпиталей и складов, где среди вони, грязи и мух умирали больные и раненые, тянулись чистые домики с окнами и верандами. Дорога была расчищена, аккуратно подметена и упиралась в сарай, в котором помещался продуктовый магазин. На полях виднелись фигуры чёрных крестьян, идущих за плугом, в то время как подростки с хворостинами бежали рядом с мулами.
— Мы раздобыли ссуду на покупку мулов и плугов, — объяснял Дэви, — да ещё привезли сюда продуктов на тысячу человек. У нас есть кузница, сапожная мастерская…
— И школа! — воскликнула Джейн. — Две комнаты с печкой, классной доской и мелом!
— Вас не трогают? — спросила Гарриет.
— Пробовали, — промолвил Конго Джим. — Конгресс постановил нас выселить, но мы отказались отдать землю. Пришёл батальон, мы ударили в барабаны. Все были с ружьями. Выкопали ямы для стрелков, сделали возле пристани заграждение. Я построил свой отряд. Белый офицер посмотрел и говорит: «Наверное, бывшие солдаты?» А я говорю: «Так точно, сэр, лучшие стрелки на всём побережье». Он ещё посмотрел и говорит: «Чёрт возьми, отличный строй, давно такого не видел», да и увёл свой батальон. Тем и кончилось.
— Это сильнее, чем постановления, — весело добавил Дэви.
Джейн повела Гарриет в школу. Когда Джейн написала на доске большую букву «А» и хор детских голосов нараспев протянул название этой буквы, Гарриет во второй раз в жизни почувствовала, как у неё увлажняются глаза. Ведь ей было уже под пятьдесят лет, а она так и осталась неграмотной!
Много лет спустя
Прошло много лет. Конгресс упорно отказывался дать Гарриет пенсию. Она жила в Оберне, растила картофель на огороде и продавала его соседям. Учительница местной школы Сара Брэдфорд поила её чаем на кухне и слушала её рассказы о приключениях «кондукторов подземки» и о гражданской войне. Гарриет ничего не забыла из своего прошлого.
— Мой поезд никогда не сходил с рельсов, миссис, — говорила она, — и я никогда не потеряла ни одного пассажира.
Её торжественный хриплый голос можно было слушать часами.
В 1867 году её муж Джон Табмен встретил на сельской дороге в Мэриленде пьяного плотника, по фамилии Винсент, который напал на него с кулаками. Единственным оружием Джона было банджо. Он ударил плотника по голове и сломал инструмент. Плотник выхватил револьвер и застрелил «проклятого негра». За это его присудили к штрафу в пять долларов. Гарриет стала вдовой.
Она сходила на кладбище, где были похоронены старики: Бен Росс, старая Рит, Устричный Билл и его жена. Там она помолилась за упокой души весёлого музыканта Джона Табмена. Молитва не принесла ей никакого облегчения. На обратном пути она натолкнулась на высокого, худощавого человека с котомкой за плечами, который не спеша шёл по улице Оберна и что-то насвистывал. Приблизившись, он положил руку на плечо Гарриет.
— Отстань! — с ненавистью пробурчала Гарриет и отбросила его к забору.
— Так и есть, — радостно сказал встречный, потирая ушибленную спину, — это Гарриет Табмен!
Гарриет посмотрела на него. Где она видела эти серые, ясные глаза и светлый хохолок надо лбом?
— Боже мой! Бэйтс!
— Он самый, — сказал Бэйтс. — Вот не ожидал вас встретить. Вы живёте в Оберне, да? А я иду пешком из Трои в Питтсбург.
— Для этого есть железная дорога.
— Денег нет, Гарриет. Я безработный.
— Я вам одолжу.
— А как я отдам? Думаете, меня в Питтсбурге ждут с венками? Я служил наборщиком в Трое, но вылетел за организацию типографского союза. А раньше я служил печатником в Чикаго, но вылетел за организацию забастовки.
Гарриет улыбнулась:
— Вы опасный заговорщик, Бэйтс?
— Такова моя природа. Я не стану просить работы на коленях, как хочет Вендовер. Я буду её требовать.
Гарриет отвела его к себе и накормила картошкой с луком. Он рассказывал ей про рабочих, про съезды, столкновения и стачки.
— Ваши рабочие не любят негров, — сказала Гарриет.
— Есть и такие. Они боятся, что чёрный будет просить работы на коленях и продаст свой труд за полцены.
— Что поделаешь, коли тебя не считают за человека! — сердито проговорила Гарриет.
— Если бы нам удалось убедить белых и чёрных бороться сообща, то не было бы и речи о половине цены, — сказал Бэйтс. — Мы бы вышибли капитал из седла… Есть только одна граница: она проходит между теми, кого грабят, и теми, кто грабит. Когда спускали мятежный флаг в Ричмонде, я сказал, что война кончилась. Я ошибся: война продолжается. Всё впереди.
— В моём возрасте нельзя говорить «всё впереди», — сказала Гарриет, — мне уже много лет.
— Я не про вас говорю, — укоризненно ответил Бэйтс, — и не про себя. Мне тоже немало лет. Всё впереди у вашего и у моего народа.
— Но мы этого не увидим, — сказала Гарриет.
— Пусть так. Мой прадед жил и не увидел меня. Я живу и не увижу своего правнука. Но прадед мой жил для меня, а я живу для правнука, не правда ли?
— У меня нет детей, — сказала Гарриет.
— Зато у Дэви и Джейн есть дети. Не всё ли равно? Они вспомнят о нас с вами. А если сами не вспомнят, то писатели напомнят им в книгах. Книги ведь не умирают.
Он крепко пожал руку Гарриет и зашагал по улице плавной походкой привычного пешехода. «Всё впереди, а у него половина головы седая, — подумала Гарриет. — Но он прав: о нас вспомнят в книгах».
На следующий день она пришла к Саре Брэдфорд и попросила выучить её грамоте, но так, чтобы об этом никто не знал.
Ей было стыдно на людях выводить своими грубыми пальцами первые буквы азбуки. Она долго трудилась, пока запомнила двадцать шесть знаков алфавита. А дальше лежало «море учения», потому что английские слова пишутся не так, как произносятся.
В 1869 году она вышла замуж за Нельсона Дэвиса, бывшего солдата, больного туберкулёзом, и забот у неё прибавилось.
Они прожили вместе девятнадцать лет в бедности. В 1888 году Гарриет похоронила второго мужа и осталась одна.
Иногда к ней приезжали Дэви и Джейн.
Дэви служил тормозным кондуктором на железной дороге Балтимор — Огайо и ездил на товарных поездах. Два раза его пытались застрелить и раз сбросили с поезда под откос.
— Где твой светлый рай свободы? — спросила его Гарриет, когда он приехал к ней с забинтованной рукой.
— Будет, — сказал Дэви, — ничто не пропадёт даром. Мы идём все вместе. Как в песне поётся, «тысячи идут», тётя Хэт.
Может быть, и так. Но кто увидит этот рай? Ребятишки, которые носятся в пыли на улице и играют в «волшебную козу»?
И долго ли удастся ей самой прожить?
Сидя по вечерам у огня в колченогом плетёном кресле, она думала и думала и пыталась понять смысл своей жизни. Ведь она хотела освободить чёрных, а что ей удалось сделать? Разве чёрные свободны?
В углу большой неуютной комнаты тикали стенные часы, подарок Сары Брэдфорд. Это были замечательные часы, они звонили каждые четверть часа и словно посмеивались: «Послушай, Гарриет, прошло пятнадцать минут, а ты всё ещё ничего не придумала…»
Если думать только о своих собственных делах, то и в самом деле выходит не очень много. Прав Бэйтс — надо думать не о себе, а о других, о людях прошлого и будущего.
Жил-был когда-то дровосек Бен Росс, прозванный «Большой Бен». Это был хороший человек, но он прожил рабом и ни во что не верил, кроме «дяди Леса». Только зелёный лес он любил по-настоящему.
Потом выросла и состарилась его дочь Хэт, прозванная «Мойсей». Она нашла силу порвать цепи. Она бродила по лесам в одиночку, и уводила рабов с плантаций, и требовала, чтобы они верили в американскую свободу и счастье. И вот она одна, в колченогом кресле, у медленно тлеющего огня…
Снова пробили часы: «Что, Гарриет, ты ещё ничего не придумала?»
Где-то далеко живут Дэви и Джейн. Эти пошли дальше. В гражданскую войну они взяли ружья и стали солдатами. Они воины. И сейчас они зовут негров воевать за своё будущее.
У таких, как Дэви и Джейн, в душе ничего не осталось от рабства. Но живётся им трудно, и до свободы ещё очень далеко.
Опять бьют часы: «Что, Гарриет, ты ещё ничего не придумала?»
Дети Дэви и Джейн живут на Севере, они рабочие. Дети Конго Джима возделывают поля на Юге. Эти больше не прячутся в лесах и болотных трущобах, они выходят рядами на улицы.
Теперь уже белые всадники прячутся по ночам и выезжают на охоту за людьми, как разбойники, с завешенными лицами…
Часы опять бьют: «Ну что, Гарриет?…»
Гарриет повернулась в кресле и проговорила с улыбкой:
— Знаете что, часы, перестаньте беспокоиться! Если я не доживу до дня свободы, то доживут другие. Я часть реки. Не с меня она началась и не мной кончится. Позади меня узкий ручеёк, впереди великий водопад. Сколько ни старайся Джесси Баррингтон и её приятели, им не повернуть реку и не остановить водопад!
Она долго молчала. Часы пробили ещё, на этот раз, кажется, успокоительно.
— Что я ещё увижу? — бормотала Гарриет. — Долго ли я проживу? А, часы?
Часы не отвечали. Их дело только показывать время.
Она жила ещё очень долго. Полная потрясений история Америки продолжала шелестеть перед ней своими страницами.
Сара Брэдфорд дрожащим голосом читала ей, водя пальцем по газетным строчкам:
— «Город Питтсбург полностью во власти людей, одержимых дьявольским духом коммунизма».
Гарриет улыбалась. Она знала, что это ложь. Друзья Бэйтса не могли быть одержимы «дьявольским духом». Но в то время, как на Севере войска и полиция расстреливали рабочих-стачечников, на Юге возвращались к власти старые враги негров.
Старая миссис Джесси Баррингтон написала очень чувствительную и многословную книгу. Это был роман о том, как разорили южную плантацию и как единственная наследница осталась одна среди необразованных и вероломных чернокожих. Пером, полным гнева и скорби, описывала Джесси глубокие страдания и высокое мужество разорённой белой леди. В романе был выведен смешной, неуклюжий лесоруб из штата Иллинойс, по имени Авраам Линкольн. Писательница не забыла и о бабушкиной арфе, и о тонком запахе цветов в старом саду. Джесси призывала ждать, надеяться и хранить в душе святые воспоминания прошлого. Роман назывался «Разгромленные».
Гарриет минуло семьдесят лет. По этому случаю её друзья снова обратились к конгрессу с просьбой дать пенсию героине гражданской войны. Самое упоминание слов «героиня» и «гражданская воина» вызвало возмущённые возгласы. Не «героиня», а просто «участница войны между штатами»!
Но и «участнице» пенсии не дали. Тогда друзья Гарриет обратились в военное министерство. Наконец она получила двадцать долларов в месяц, но не как «участница», а как вдова рядового Нельсона Дэвиса, «который с честью служил в роте «Г» восьмого пехотного полка Соединённых Штатов».
На двадцать долларов с трудом можно было прожить десять дней.
Годы шли. Друзья умирали один за другим, новые поколения вступали в бой.
В 1910 году соседи повели Гарриет посмотреть на недавнее изобретение, называемое «синематограф» или «движущиеся картины». Это было после большого негритянского погрома в Спрингфильде, городе Линкольна, невдалеке от его могилы. На большой белой простыне показывали демонстрацию протеста: маленькие чёрные девочки в белых платьицах шли, взявшись за руки, а над ними колыхался плакат с надписью: «Папы и мамы, за что нас хотят убить?»
Когда Гарриет выбралась на улицу из тёмного сарая «синематографа», к ней подошли двое белых — дама с зонтиком и господин с фотоаппаратом.
— Эй, бабушка, — крикнул господин, — не знаешь ли, где здесь живёт Мойсей Табмен, герой гражданской войны? Мы хотим его сфотографировать.
— Мойсей Табмен? — с недоумением переспросила Гарриет. — Вы думаете, что это мужчина?
— Разве женщина может называться Мойсеем? — спросил фотограф.
— Мы слышали, что он пережил много увлекательных приключений, — добавила дама.
Гарриет расхохоталась.
— Мойсей умер, — сказала она. — Сердце у него от гнева окаменело, и он скончался.
Господин и дама переглянулись.
Вероятно, они оба подумали, что старушка выжила из ума.
— О каком гневе она болтает, — проговорила дама, — ведь негры, кажется, давно пользуются всеми правами? Чего им ещё нужно?
Гарриет не слышала этих слов. Семеня ногами и стуча палкой, она спешила домой.
Давным-давно она посадила перед своим окном яблоню.