Это могло означать... Что? Новую эру в электронике? Устройство размером с мизинец, начиненное "алмазными" микросхемами, вместо сотни пирамид Хеопса, носящих ныне название ВЦ? Третью промышленную революцию?
Спокойствие, только спокойствие, как говорил Карлсон. Пик, у подножья которого он оказался, выше Эвереста, и вершина его теряется в заоблачных высях. И каждый шаг наверх может оказаться последним. Значит, по крайней мере первые шагов пятьдесят – по поверхности, что уже видна отсюда, – надо просчитать с точностью до миллиметра.
Точнейший химический анализ – раз. Детальнейшая характеристика месторождения – два. Параметры работы в электроцепи, схемы и компоненты – три. Воздействие сред, особенно низкотемпературных – четыре. Пять. Шесть. Семь.
И каждое из этих "раз-два-три" развернет свой веер "раз-два-три", а те "раз-два-три" дадут обильные побеги "а-б-в" и так далее. Сад двоящихся дорожек. Или десятерящихся?
Как говорят американцы: "One thing at a time".
Все по порядку. Сначала химия. Потом – пробить командировочку на Памир. Действуй, Чернов!
За ночь южный ветерок разогнал дождевые тучи, и в лужах весело поблескивало утреннее солнышко. Павел встал, потянулся, посмотрел на часы. Половина седьмого. Душ, завтрак, а вместо пробежки – пройтись до института быстрым шагом, и скорей в лабораторию...
Он допивал кофе, когда на кухню выплыла непричесанная Лидия Тарасовна в полосатом халате и с вечной "беломориной" в зубах. Как всегда, при виде матери настроение у Павла упало на несколько градусов.
– С добрым утром, ма, – сказал он подчеркнуто весело. – Кофеек на плите. Не курила б ты натощак.
Лидия Тарасовна смерила сына привычным холодно-обиженным взором и произнесла сипло:
– Поздравляю, сынок. – Тон у нее был такой, что Павел внутренне съежился, ожидая продолжения типа: "Растили тебя, кормили-одевали, здоровье положили, а ты..."
– Что случилось, ма?
– И ты еще спрашиваешь?
"У всех дети как дети, а ты... – мысленно продолжил Павел. – Опять ария на тему "Мысли только о работе, а на дом родной забил?" Больше вроде упрекнуть не в чем. Хотя когда ее это останавливало?"
– Ты со своими камнями совсем утратил нормальные жизненные мерки... – изрекла она.
"Начинается".
– ...и нормальные человеческие свойства.
"Приехали".
– Ты даже спрашиваешь меня, с чем я тебя поздравляю. Хотя кому, как не тебе... Ты хоть знаешь, какое сегодня число?
– Ну, десятое.
– Не "ну, десятое", а десятое апреля.
– И что? – Он еще произносил этот вопрос, а ответ уже пришел сам собой. Господи! Сегодня же его собственный день рождения! Двадцать пять лет. Четвертак разменял. Однако... Да, так поздравить может только родная мать...
– Вспомнил наконец? И какие же у тебя на сегодня планы?
– Вообще-то я в институт собирался, поработать надо. А вечерком приду, посидим, отметим...
– А в институт для чего? Замок целовать?
– Зачем замок?
– Затем, что сегодня воскресенье. Нет, ты положительно моральный урод.
– Положительно моральный – уже не так плохо.
– Не издевайся над матерью! Конечно, никого из друзей ты не пригласил. Откуда у такого друзья? И те, что были, давно поразбежались. Может быть, удосужишься позвать хотя бы ту девушку, что заезжала за тобой на автомобиле? Как ее... Таня. Она производит неплохое впечатление.
"Ого! И не припомню, чтобы она о ком-нибудь так лестно отзывалась. Тем более за глаза".
– Боюсь, что она не сможет. Она очень занятой человек.
– Ну, как знаешь. Только потом, когда на старости лет останешься совсем один, пеняй на себя. – Она выразительно посмотрела на сына и продолжила совсем другим тоном: – Отец на сегодня заказал проднабор. Подвезут к трем. До шести делай что хочешь, но в шесть ноль-ноль чтобы был за столом.
Она отправилась, а Павел налил себе еще кофе, выпил, быстренько переоделся в уличное и вышел из дому. Институт закрыт – что же, он просто прогуляется, приведет в порядок мысли и чувства, а часиков в девять непременно позвонит Аде. Вдруг Таня все же сумеет выбраться? Чем черт не шутит?
Свершилось чудо – Таня оказалась не только дома, но и свободна. Ровно в назначенный час она явилась в неброском, но элегантном и дорогом светло-сером костюме-тройке с плиссированной юбочкой до колен. Образ молодой и преуспевающей бизнес-дамы из какого-нибудь американского фильма. Посмотрев на нее, Павел тихо охнул и помчался переодеваться в выходной костюм.
Танин подарок, который она вручила Павлу пройдя в его комнату, был удивительно созвучен тому облику, который она приняла сегодня: массивные серебряные запонки, булавка для галстука и черная с серебром авторучка – подарочный гарнитур от Кельвина Кляйна из Нью-Йорка в добротном футляре тисненой кожи.
– Ты сошла с ума, – сказал Павел, целуя ее в щеку и ошалевая от аромата духов. – Это подарок для миллионера.
– Если бы мир был устроен как следует, мы оба были бы трижды миллионерами. Не запрещай мне исправлять ошибки мироздания.
– Ну погоди же. Не ты одна имеешь на это право. На твой день рождения...
– Ты опоздал, радость моя. Он был ровно неделю назад.
– И ты ничего мне не сказала? – с упреком спросил он.
– Я его не отмечаю с десятого класса.
– Почему?
– Не люблю считать годы. Да и некогда.
– Тогда... тогда позволь мне сделать мой подарок сегодня!
Он рванулся к своему столу и достал из верхнего ящика тряпичный мешочек, в котором лежал самый крупный из малыхинских алмазов – единственный, который Павел не стал использовать для опытов. Он дрожащими пальцами развязал шнурки и вытряхнул камень Тане на ладонь.
– Какой интересный! – сказала Таня. – Что это?
– Вся моя жизнь, – серьезно ответил Павел.
– Как в кощеевом ларце, в хрустальном яйце?
– В некотором роде.
– Спасибо. Выходит, теперь твоя жизнь принадлежит мне? – Таня положила камень обратно в мешочек и завязала шнурки. – Отвернись на секундочку, – сказала она Павлу.
– Все, – через несколько мгновений сказала она. Павел повернулся. Она застегивала верхнюю пуговицу на блузке. – Буду носить у сердца. – Павел шагнул к ней, крепко обнял, прижался губами к ее губам.
Ее губы ответили – сильно, страстно, требовательно. Она прильнула к нему всем телом, и мир поплыл у него перед глазами.
– Таня... Таня... – шептал он.
– Потом, милый, после. – Она сделала шаг назад, уходя из его объятий. – Посмотри, я не очень растрепанная?
– Нет.
– Теперь три глубоких вдоха – и пошли к твоим. Неудобно, ждут ведь виновника торжества.
И они прошли в гостиную, где был накрыт праздничный стол. Таня оказалась единственной гостьей, и постепенно внимание всей семьи переключилось на нее, как на единственного свежего человека. Она держалась непринужденно, остроумно и почтительно отвечала на вопросы, которые задавала преимущественно Лидия Тарасовна, сама рассказала несколько интересных историй и вскоре прочно взяла в руки все нити застольной беседы. Таня не отказалась от пары бокалов сухого вина – сегодня она приехала на метро.
Лидия Тарасовна была очарована ею. Дмитрий Дормидонтович, посидевший с семьей полчасика, а потом удалившийся к себе в кабинет, своего впечатления особо не выказал, но Павел понял, что впечатление это вполне благоприятно. Елка, мрачноватая поначалу, постепенно отошла и активно включилась в дамский диалог матери и Тани. Павел чувствовал, что сестра благодарна Тане за ее появление – Лидия Тарасовна (между собой, а то и при отце, Павел и Елка никогда не называли ее "мамой", а только "мадам" или "оне") все торжества в узком семейном кругу превращала в сущий ад, но при гостях преображалась волшебным образом, особенно если гости эти ей чем-то приглянулись.
Павел провожал ее до метро самым кружным путем. Постоял с ней возле станции. Невзирая на ее возражения, спустился и поехал вместе с Таней. Выйдя, довел ее до самого дома...
– Извини, – сказала она, – я не могу пригласить тебя к себе. Уже поздно.