ГОТОВЬТЕСЬ К ПРОХОДУ
ЯКОРЯ НЕТ
МЫ НЕ ВЫ
АЗИМУТ 013
СТОП
СВЕТ НЕ НУЖЕН
ПОВТОР НЕВОЗМОЖЕН
И после обычной паузы — новая строка, короткая, точная:
МЫ ГОТОВЫ
— Они? — спросил я, хотя «они» — слово для людей.
— Мы, — ответил Евгений так естественно, что я захотел ударить его, чтобы вернуть ему «я». Я не ударил. Я сказал:
— Мы — смотрители.
— Мы — линза, — сказал он тихо — и тут же смущённо отвёл глаза, как человек, сказавший лишнее.
Борис повёл подбородком в сторону стекла. Узоры легли враз: на линзе — как на ящике. Их сведение было не про рисунок — про порядок. Я понял, что фокус есть не точка, а решение быть вместе.
— Держать пост, — сказал Борис. — До утра.
До какого «до» — он не уточнил. Я сел к журналу — на ощупь — и написал: «В 18:26 свет устранён. Причины: неопределённые акустические/топологические аномалии. Действия: горн по инструкции «погашение», радио — запись по протоколу, дизель — работа штатная. Состав смены — трое».
Бумага приняла слово «устранён» мягче, чем другое. Я надавил сильнее — линии стали толще. Я подумал (и сразу захотел забыть), что бумага любит правильные слова.
Мы сидели. Мы — трое. В башне было светло от отсутствия света — странный свет, который бывает у слепцов: всё ощупью, но точно. Море говорило своим шагом. Эфир держал своё. Дом сдвинулся на дыхание. Я положил ладонь на перила — кольца под кожей сошлись сами собой; я не удивился. В это мгновение я почувствовал Бориса — не глазами, а структурой: как держится его плечо, как он переносит вес с левой на правую. Я знал Евгения — не его мысли, а его паузы. Мы стояли как система, собранная на чужой линейке.
— До утра, — повторил Борис.
— До нашего, — сказал я. Это «нашего» было правильным словом, и я его испугался.
Внизу склад дышал теплом. Наверху стекло запомнило порядок. Между нами — минуты двадцать, натянутые как струна. Света не стало — но решётка осталась, и мы вписались в неё, как буквы, которые больше не хотят быть отдельными.
Мы служим тому, что осталось, — по инструкции, которую никто не писал, но все понимают. Дальше будет порог. Дальше мы войдём туда, куда нам велели готовиться.
Глава 4. Порог
Еретик. 17 сентября. 03:12.
Ветер СЗ 7–8 м/с. Видимость 1–2 мили. Температура 0. Давление 735 и падает. Свет — устранён (с 16/09, 18:26). Горн — по инструкции «погашения», серия. Радиопротокол — пауза 1’20’’, содержание блоков — без изменений, доп.: см. ниже. Дизель — ход штатный.
Примечание: в помещениях сохраняются «впадины» звука; локальные «сухие» зоны на уровне пола и перил.
Ночь, которая не хотела заканчиваться, научилась считаться за нас. Мы перестали смотреть на часы — «минуту двадцать» мы теперь чувствовали: у стены с таблицей смен в этот момент дрожала тонкая царапина штукатурки, и мы втроём, не сговариваясь, поднимали головы — как собаки, когда слышат поезд до звука.
Горн ревел. В реве — решётка. Решётка — на стекле. Стекло — без света. Борис держал фонарь, как держат голову больному: руками, ради которых и придумали слово «терпение». Евгений «слушал даль», и губы его договаривали слова без звука. Я ловил себя на том же и прятал рот в воротник.
Мы решили — по уму ли, по суеверью ли — вычесть дом до основания, чтобы понять, что останется неснимаемым. На десятой «минуте двадцать» Борис приказал:
— По точкам. На «три» — убираем всё лишнее. У нас есть свой порядок.
На «раз» Евгений снял наушники и выключил запись. На «два» я перевёл дизель на минимально допустимые обороты. На «три» мы молчали. Так молчат не из страха и не из обиды — так молчат, когда хотят оставить в себе только несгораемое.
Тогда осталась решётка.
Её не увидишь прямо — но углы стали стоять не там, где стены, а там, где им положено по другой логике. Проём в радиорубку, который всегда был прямоугольным, вошёл в нас трапецией, но стоило моргнуть — стал прежним. Перила на площадке утолщились на толщину кожи, но только если смотреть периферией. На ступенях, которые я вчера пересчитывал до смеха, появилась добавочная половина между двадцать первой и двадцать второй — как в детской игре с секретной ступенькой. Я поставил носок — и не провалился; просто встал иначе.