— Пойдём к фонарю, — сказал Борис. — Не для света. Для места.
Наверху стекло держало рисунок — как карта держит берега. Кольца стали ещё ближе. Если смотреть не глазами, а кожей, можно было почувствовать, как кожа строится под них: на внутренней стороне запястий — светлые полоски, которые сходились, когда ладонь находила перила. Я приложил руку — совпало. Евгений встал рядом — мы совпали оба. Борис — тоже. Мы втроём стали одной опорой для перил — одной линией.
Эфир делал своё дело. Я слышал его без наушников — не ушами, а суставами. В «минуту двадцать» у меня немела левая кисть — ровно на «три» удара сердца. Я отметил — и не записал. В это время дом гладил нас — не добром, а точностью: порог радиорубки отдавал косточками стоп; косяк двери складывался с плечом; перила держались плотно, как рука того, кто ведёт.
Мы сели внизу — не отдыхать, а настроиться. Борис сказал:
— Мы не трогаем ящик. Мы держим место.
— Место — держит нас, — сказал Евгений.
— Так и должно быть, — сказал Борис. — До последнего — мы служим.
Я уткнулся в журнал. Бумага была тёплой — это нормально: руки. Но тепло не там — из листа. На полях, где я обычно рисую стрелочки, стрелочки выровнялись сами — как если бы я когда-то их там оставил. Я не спорил. Записал:
14:05 — дом строит «проёмы» по «дыханию». 14:07 — добавочная половина ступени между 21-й и 22-й. 14:10 — совпадение «кольца» под кожей с перилами. 14:12 — эфир: «СНИМИТЕ ЯКОРЬ ИЗ “Я”». Исполнение — не производилось.
Я поставил точку. Точка не сдвинулась. Я успокоился, бессмысленно и по-человечески.
К сумеркам, если это слово ещё имеет смысл, — посерело. Мы почувствовали — не увидели — как внизу, у склада, меняется воздух. Борис поднял ладонь, и мы втроём замолчали. Воздух загустел — не как туман, а как смола чужой математики. Склад вдохнул — и выдохнул. На «выдохе» нам стало легче. Я подумал: «Он подстраивается под наш темп». Тут я понял, что говорю «он» — а не «оно» — и не «ящик». Это ошибка службы, но она снимает страх.
Евгений вдруг загремел табуретом — нечаянно — и мы втроём сказали: «Тише». В унисон. И одинаково повернули головы к двери. Это было позорно и прекрасно — как марш, когда ноги ещё свои.
Я сел, чтобы написать «мы — смотрители». Написал: «мы — линза». Исправлять не стал.
В семь ноль три эфир сказал:
ФОКУС ГОТОВ
ПРОХОД ОТКРЫТ
Мы встали. Мы — трое. Мы знали, что сейчас нельзя открывать склад; мы знали, что надо стоять при двери. Мы знали, что, когда надо будет идти — мы пойдём. Борис положил ладонь на запор — не чтобы сдвинуть, а чтобы дать ему наш пульс. Евгений положил свою — поверх. Я — сверху. Запор стал нашей костью. Дверь взяла наш вес — легко, как будто ждала.
Еретик. 17 сентября. 19:05.
Фокальные явления усилились. Соответствие узора на линзе и гравировок на объекте — подтверждается косым взглядом. Порог радиорубки — «на выдох». Состав смены — трое. Состояние — работоспособны.
Мы стояли. Дизель дышал ровно. Горн просил голос — мы его давали. Склад держал тепло. Дом строил нас под себя — мягко, без насилия, как инструменты на ложементе. И я — Алексей, младший смотритель маяка Еретик, — увидел на внутренней стороне кисти три светлых кольца. И понял — не умом — что в них помещаются мы.
Глава 5. Фокус
Еретик. 17 сентября. 19:12.
Ветер СЗ 6–7 м/с. Температура 0. Давление 733 и падает. Свет — устранён. Горн — серия по «погашению». Дизель — 60–61%. Радиопротокол — пауза 1’20”, содержание прежнее; доп.: «ФОКУС ГОТОВ // ПРОХОД ОТКРЫТ».
Состав смены: трое (Борис, Евгений, Алексей). Состояние — работоспособны.
Примечание: «впадины» звука мигрируют по траектории к фонарю. На коже (внутренняя сторона запястья) — световые полосы, совпадающие с перилами.