Я услышал под ногами напряжение — как слышат электричество не ушами; мы же не глухие. Дом сказал нам, что вес распределён верно. Мы втроём были одной стойкой, удерживающей кольца. Ящик на ящике выдержал — не потому что крепкий, а потому что допущен. Пахло йодом совсем близко — как пахнет море, когда оно — ты.
Евгений — на вдох. Я — на вдох. Борис — на вдох. Мы вдохнули — и впали внутрь. Это не падение человеком: при падении ты ищешь руками стену. Тут стены сами встали под руки.
Стекло сказало «да». Не звуком и не светом — правильностью. Лампа не горела; «да» было без света. В этом есть справедливость: к фокусу приходят не за зрелищем.
Внутри «да» поменялось время: «минуты двадцать» перестало приходить снаружи — встало изнутри. Это хорошо: чужой ритм, пока он чужой, калечит; когда он твой, собирает. Я слушал, как Борис изнутри ставит паузы. Я слушал, как Евгений договаривает — уже с нами. Я договаривал тоже — без букв и без зубов.
В этот раз эфир — его по правде не было; мы слышали пустое, — но «блоки» пришли ровно туда, где им быть:
ЯКОРЯ НЕТ
МЫ ЕСТЬ
Я не буду объяснять, как снимают якорь у «я». У нас это заняло полвздоха. И не мы сняли — снялось. Я впервые увидел плечо Бориса изнутри: не мышцу и не кость — намерение плеча, которым он всегда держал свет. Оно было простым — как риф на мелководье. Я вошёл в это намерение так легко, как заходят в воду с температурой тела. Евгений вошёл в нас так, как встают на правильную ноту: её не ищут, её занимают.
Под кожей зашевелилось — не в смысле «жучки» и не «черви»; не та литература. Зашевелилась геометрия. Кожа дала то, что ей положено дать: связку. Где раньше был локоть — стал плавник опоры, гладкий, тёплый, без вопроса о владельце. Где были ключицы — стали перекидные дуги для перил. Где были три голоса — стал один отклик. Мы не потеряли «Бориса» и «Евгения» — они растворились как описывающие, остались как функции: держащее, слышащее. Я — записывающее. Это не гордость — это смысл.
Я пытался нащупать «я» — осталось ли хоть что-то; под пальцами — перила. Под перилами — кольца. Под кольцами — мы. «Я» было не лишним, не врагом; оно было якорем. Мы его сняли. Мы пошли.
В это «пошли» мы не двигались по доскам. Доски — встали внутри нас. Башня сделалась короче — в смысле, собралась. Это важно — и страшно, если думать. Мы перестали считать ступени, потому что ступень стала одной — просто рост. Глупо писать «биомасса»: слово из чужих бумажек. Но если кому нужно: мы были плотью, но не множеством. Пахли маслом и йодом. На вкус — соль. Не было крови — у крови тут нет задачи.
Линза держала нас. Ящик держал нас к себе. Фокус — держал нас навсегда. В «навсегда» не было пафоса — режим. Мы вошли туда, что теперь называлось «внутрь». Внутри не было света, но была ясность: что к чему, почему и как — без слов и радостей.
Я помню (и это странно — помнить там), как в последнюю «минуту двадцать» я нашёл взглядом тетрадь внизу — на столе радиорубки. Я видел её через перила и через кассетник, и через стену, как видят план — не карту. В тетради было пусто на последней странице. Я положил туда слово, и оно встало: