ГОТОВЬТЕСЬ К ПРОХОДУ
ЯКОРЯ НЕТ
МЫ НЕ ВЫ
АЗИМУТ 013
— Так не говорят, — сказал Борис.
— Тут не говорят, — сказал Евгений.
— Но говорят, — сказал я.
Мы молчали. Лампочка на потолке делала вид, что качает тени, но тени качались сами по себе, как травы в воде, и это было неправильно. Неправильность — вещь сильная: маленькая неправильность способна согнуть большие обычаи. Борис прислушался к ветру и сказал фразу, которую он говорит всегда, когда хочет вернуть привычное: «До утра держим план».
До утра… «До утра» в Баренцевом море — это не обещание света, а обещание проверки. Я вышел на обход. Ветер в уши — как песок в зубы, и я это люблю, ветер — это честность. Склад приоткрыт — я прикрыл. На складе — запах йода. Не больничной йодной сеточки на локте, а воды, которая от себя ушла и теперь возвращается. Я постоял, чтобы не казаться самому себе заметливым, и потрогал дверцу: лавка под ней скрипнула не по-человечески, а так, будто у неё на спине выросла кость.
Борис наверху кашлянул — не человек, а фонарь. Это не звук, а впадина в звуке, когда на долю сердцебиения исчезает привычная составляющая, и всё вокруг отступает в профиль. Я побежал. Борис стоял, руки у него были на перилах, и мне показалось (потом я себя поправил), что перила стали на толщину пальца иначе. Он кинул на меня взгляд и сказал: «Пока держит». Линза крутилась, как и должна, но в движении было нечто, что я не буду пытаться объяснять. Есть движения, у которых появляется намерение. Я отогнал мысль, потому что это романтизм, а не служба.
Мы втроём сходимся быстро в такие минуты: каждый знает, куда идти, чтобы не мешать двум другим. Евгений сообщил: «Паузы идеальные. Диапазон — весь. Амплитуда не пляшет — как из свинца». Борис сказал: «Запиши». Я сказал: «Журнал…» и осёкся. Мой карандаш, который держит речь о наших делах, взял на бумаге немного не так. Если вы не писали на Еретике, вы не знаете, как бумага тут честна: она не терпит мокроты и ложности. А тут в букве «с» появилась привычка быть «е». Я, как пацан, потёр ластиком — бумага не забыла, но и не исправилась. Я удивился и поставил точку увереннее, чем хотел.
Ящик — мы нашли ящик на приливе ближе к полуночи. Под лбом шли белые брови пены. Вода оставляет у берега всегда что-то: бутылки с молчанием, сломанные сети, иногда чьи-то рукава. Этот предмет она принесла, как подарки от тех, кого не звали. Он лежал так, будто лежал здесь раньше нас. Чёрный — слово неверное, но другого нет, на нём вода не задерживалась, а — скатывалась внутрь себя, как если бы цвет был мыльной плёнкой. Горшковщины не было: ни клёпок, ни швов. У ребра — знаки. Не буквы — буквы предполагают, что их могут прочесть. Эти знаки не хотели быть прочитанными. Глаз цеплялся за линию, а через миг ловил себя уже на другой. Как если бы шрифт сам обменялся местами.
— С того края, — сказал Борис. В таких делах он не шумит.
Мы подняли его втроём. Вес его был не к нам. Он тянул не вниз, а в себя. Склад принял его, как берет старик внука, туго, но мягко, и мы положили его на пустой ящик из-под масла. Тот застонал древней фанерой. Я, не разговаривая, взял лом — у каждого есть священники, у меня — лом. Удар получился как в воду. Не эхо, не звон металла об металл — провал, тот самый, что я ощутил ладонью на дизеле. Он был здесь — и это значит, что где-то его не стало.
— Оставь, — сказал Борис. — До утра не убежит.
Евгений, который обычно не нюхает, потому что у него работа в ушах, поднял голову:
— Йодом, — сказал он. — Не аптекой — водой.
— Вода всюду, — сказал Борис. — Идём работать.
Мы закрыли склад. Я положил руку на засов, а через миг мне показалось, что рука не моя. Не то чтобы чужая — просто не совпала. Будто тень моей руки решила быть на полпальца в сторону. Я перевёл дыхание и ничего никому не сказал.
До рассвета мы держались схемы. Дизель — ходит, как и должен, температура — в норме, запах — тяжелеет. Линза — делает свою работу. Горн — молчит, но готовит грудь. Евгений — слушает. В три с хвостиком он показал: паузы между «готовьтесь» стали через один и тот же интервал, как если бы кто-то мерил нам нервы. Потом влезли новые куски. Он записал, не повышая голоса.
ГОТОВЬТЕСЬ К ПРОХОДУ
ЯКОРЯ НЕТ
МЫ НЕ ВЫ
АЗИМУТ 013
СТОП
Слово «СТОП» он произнёс не как слово, а как гвоздь. Мы втроём стояли над тетрадью, и мне не понравилось, как ровно сидит буква «М» в слове «МЫ». Я никогда раньше не думал, что буква может сидеть «ровно» как вред. Борис прикрыл тетрадь ладонью и сказал: