— Утром сорвём горн. Дадим туману собственный голос. Посмотрим, кто ответит.
— А ящик? — сказал я, не глядя.
— А ящик — пусть лежит, — сказал Борис. — У нас нет инструмента против того, что не наш. Против не нашего — порядок. И порядок — мы.
Я кивнул, но порядок уже начал давать малую трещинку в углу. Её не увидеть, если не знать, где смотреть. Я — секунду — знал.
Перед самым рассветом фонарь кашлянул второй раз. Лампа светит — честно. Но есть мгновение, когда свет не то чтобы гаснет — не складывается. Линза прогоняет его через свои числа, и числа отвечают: «пока». Борис ругнулся — не так, как ругается человек, а как отрезает канат. Я побежал к нему, Евгений — за мной. Ветер был попутный — он толкал нас, как будто мы ему мешали, не помогали. Мы взлетели по ступеням — и ступеней оказалось на одну больше, чем я привык. Ерунда. Счёт — он у всех свой. Я замер на миг — и тут же сказал себе: «Дурак. Ветер. Нога».
— Ставь горн, — сказал Борис. — Сейчас будет необходимость говорить за море.
Евгений улыбнулся. У него улыбка — тонкая, школьная. Он любит, когда из машины делают звук. Мы взвели мембрану, опустили щиток. Горн вздохнул, как кит, готовый сказать, что он — море. В ответ было ничего — но это «ничего» теперь было как план. Мне казалось, что на «ничего» можно повесить куртку — и она не упадёт.
Я вернулся в радиорубку, чтобы дописать всё в журнал по форме 27-л. Я всегда дописываю — потому что потом люди на берегу должны понимать, что мы делали. Я взял карандаш. Я вывел строку: «Принят на склад предмет — ящик металлический без маркировки. Вскрытие невозмож —». Я не успел дописать «— но», потому что буква в слове «возмож…» переехала. Не исчезла, не смазалась — переехала, как если бы кто-то взял её кончиком ногтя и чуть-чуть подвинул. Я сижу на Еретике третий раз в жизни. Бумага здесь не любит влажной фантазии. Я поднял взгляд на лампочку — лампочка качалась не в такт ветру. Я моргнул — и всё встало «как надо». Я дописал: «… невозможен при имеющемся инструменте».
— Алексеев, — сказал Борис. Он зовёт меня по фамилии, когда собирает нас в ноль. — Иди сюда.
Мы поднялись втроём на площадку фонаря. Он не шутил, не распускал. Он показал на стекло. На стекле, там, где обычно — вода и ветер — лежало то, что можно было принять за узор. Не отражение, не наледь — узор. Я такой узор видел в книге, где объяснялась линза Френеля. Только здесь «кольца» стояли не так. Они были немного ближе, чем положено, как если бы кто-то любил экономить место в геометрии.
— Это что? — сказал Евгений.
— Это — линза, — сказал Борис. — Она всегда здесь. Просто сегодня она — своё желание показывает.
— Желание — это про людей, — сказал Евгений и улыбнулся себе.
— Сегодня — не только про людей, — сказал Борис.
Мы молчали. В такие минуты говорить — как пить воду из моря: хуже станет. Мы стояли на Еретике в том месте, где меняется человек и не меняется камень. Ветер стучал в уши, как гвоздь в старую доску, а море делало вид, что было всегда.
— До полудня держим план, — сказал Борис, как заклинание. — Горн — каждый час, запись — непрерывно, дизель — на шестидесяти. Ящик — стой, где лежишь.
— Принято, — сказал я. Я всегда говорю «принято», когда страшно.
Когда я спустился по лестнице, я посчитал ступени. Их было ровно тридцать, как и положено. Я облегчённо засмеялся. А потом вспомнил, что раньше тоже было тридцать. Не сорок, не двадцать девять — всегда тридцать. Смех вышел неправильный. Я его проглотил. На складе пахло йодом — ровно настолько, чтобы можно было решить, что пахнет тем, что думаешь.
В радиорубке Евгений сидел тихо. Он иногда закрывает глаза, чтобы лучше слышать. При закрытых глазах лучше слышно себя. Он сказал:
— Пауза — ровно одна минута двадцать секунд. Она раньше была такая же.
— Это не люди, — сказал Борис. — Люди любят неправильно.
— Кто-то — любит правильно, — сказал Евгений.
Я в журнале вывел новую строку, аккуратно, буквы — как солдаты:
«15/09, 05:42. Радиопротокол: повторение сообщений с постоянной паузой 1’20”. Содержание: “ГОТОВЬТЕСЬ К ПРОХОДУ // ЯКОРЯ НЕТ // МЫ НЕ ВЫ // АЗИМУТ 013 // СТОП”. Источник — неизвестен. Особенности — отсутствие позывного, диапазон — не определён (ощущение «сквозного»).»
Я поставил точку. И понял, что точка — не там. Она стояла ровно, но иначе. Если б у пунктуации были привычки, я бы сказал, что она решила быть ближе к слову, чем принято на берегу. Я поправил — и вышло двойное чёрное зерно. Я снова сказал себе: «мокрые пальцы». Но пальцы были сухие — соль сушит лучше бумаги.