На рассвете мы втроём стояли у двери склада. Не потому, что нам было нечего делать, — потому что это было дело. Борис посмотрел на нас так, как смотрит человек, который не медлит, но и не торопит.
— Не открывать, — сказал он. — До полудня — ничего. Служба — не про любопытство.
Я кивнул. Евгений кивнул. Мы трое. Мы на Еретике. Мы — смотрители. Это слово в начале должно было удержать то, что после начнёт расползаться. Мы ещё не знали про кожу, пахнущую ламповым маслом, про фразы, которые будут снимать с нас местоимения, как кто-то снимает одежду, про то, как ступеньки пойдут иначе, чем ногам. Мы знали только, что у нас есть свет, и журнал, и горн, и дизель, и ящик, который не наш.
И вот что странно: в тот момент нас было трое, и каждый был собой. Я могу это записать без оговорок: трое и трое. А когда я дописывал эту страницу, то поймал себя на том, что рука хочет написать «мы». Я удержал её. Это была маленькая победа. Плохие победы тоже бывают.
К полудню барометр подберётся к нижней риске, и ветер будет идти шагом, а не порывом, и фонарь кашлянет в третий раз — но не тем же звуком, и горн сделает своё и не получит ответа, который вы бы назвали человеческим. Но это — следующая страница.
Эта — про то, что мы приняли пост по правилам. Что вахтенный журнал начат. Что мы трое. Что на Еретике есть свет, тишина с желанием быть правильной, и ящик, которого нельзя вскрыть ни лому, ни слову. Что эфир сказал нам:
ГОТОВЬТЕСЬ К ПРОХОДУ
— и мы, люди службы, решили держать план до утра.
Только утро на Еретике уже выбрало себе другой план.
Глава 2. Первые смещения
Утро началось с честного света и чужого запаха. Свет — наш, по инструкции; запах — не наш: йод, сырой металл и что-то из области «перед грозой», только без озона. Я записал в журнале, как положено, чтобы берег потом не спрашивал:
Еретик. 16 сентября. 05:10.
Смена: трое (старший — Борис, средний — Евгений, младший — Алексей).
Ветер СЗ 7–8 м/с. Облачность сплошная, низкая. Видимость 3–4 мили. Температура +2. Давление 740 и падает. Прилив на подъёме. Дизель — стабилен 61–63%. Линза — без накипи. Горн — приготовлен к срыву. Радио — помехи фоновые.
Точка после «фоновые» вышла не там. Не смазалась — сдвинулась на толщину графита влево, как если бы кто-то в слове захотел показать собственную волю. Я посмотрел на пальцы — сухие; на карандаш — острый; на себя — молчал. С утра полезно молчать.
По плану Бориса мы каждую круглую минуту сорвали горн — море должно слышать, что здесь есть голос помимо его. Мембрана вздохнула, и в ответ остров получил бас — верный, как старая собака. Но на третьем сигнале возникла впадина: не тишина, а карман, в котором звук не держался. Горн ревёт — и в этом квадрате воздуха рев не живёт. Карман сдвигается, как бы примеряясь к комнате. Я рукой провёл — и ладонь вышла из звука, как из воды. Я сказал Борису.
— Видел, — кивнул он. — Не трогай. Пусть сам находит, где ему быть.
«Ему» — это горну или карману, — я уточнять не стал. В такие дни каждая ясность выходит слишком дорогой.
Евгений к тому часу сидел «слушать даль»; уши — его инструмент. Он писал печатными буквами, аккуратней, чем вчера, — аккуратность, доведённая до идеала, всегда пугает. В девять ноль две он показал ладонью: «вместе». Мы встали у стола. Лента шла ровно; паузы — одна минута двадцать секунд, как вчера, как по железу. И поверх метронома, не касаясь наших зубов, прошли блоки:
ГОТОВЬТЕСЬ К ПРОХОДУ
ЯКОРЯ НЕТ
МЫ НЕ ВЫ
АЗИМУТ 013
СТОП
— Кто «мы»? — спросил я.
— Кто говорит «мы» там, где обычно говорят «я», тот не один, — сказал Борис. — Нам бы огонь держать.
Он огонь держал. В этом деле Борис похож на линзу: не спорит, делает своё. Но «мы» уже стало жизнью — не словом. Евгений, когда записывал «МЫ НЕ ВЫ», шевельнул губами — без звука, но в точном ритме. Губы его выглядели так, будто договаривали за эфир. Я сделал вид, что не заметил.
Проверки шли как обычно, будто обычность можно силой навязать. Я смазал шарниры, протёр ступени. На лестнице между дизельной и радиорубкой вчера было тридцать ступеней. Сегодня — тоже тридцать. Я давно учился не верить счёту, но на двадцать второй пятка ощутила чужой выступ — как будто ступень выдвинулась на толщину ладони и тут же вошла обратно. Перила на сантиметр «иначе», но только когда вниз. Вверх — как положено. Я остановился и сказал себе: устал. Усталость — полезное слово, если хочешь жить.