Вернувшись, я сел в радиорубке напротив Евгения. Он не заметил, как перекинулся на мы. Я спросил:
— Запиши «я».
Он аккуратно вывел: «Я». Ровно, почти красиво. Потом приписал: «Мы» — и не смутился. Я молчал. Он тоже. Мы вдвоём умели молчать по-разному.
К полуночи шторм принялся учить нас: порядок — это не то, что мы задаём, а то, чем нас мерят. Я шёл по коридору на кухню за кипятком — и понял, что обратно коридор длиннее, на длину одной моей дыхательной паузы. Я проверил — три раза. Три раза вышло так же. Я упёрся лбом в косяк и подумал: «Дом растёт по требованию света». Смешно и неправда. Но мысль — как заноза: уже с тобой.
Борис держал фонарь. Его руки знают, как держать. Когда он спускается — он не считает, он проверяет ногой смысл следующей ступени. Он спустился и, не глядя, сказал:
— Не туда смотришь.
— Куда надо? — спросил я.
— На ты смотри, пока есть «ты». Когда станет «мы», смотреть будет некому.
Он редко «философствует», и потому, когда говорит, — лучше слушать, чем отвечать.
В три ноль восемь эфир снова развернул свои блоки. Слова — те же. Паузы — те же. В самом конце — новое:
ПОВТОР НЕВОЗМОЖЕН
— А он — повторяет, — сказал Евгений и усмехнулся чужой усмешкой. Ровной.
— Врать умеют все, — сказал Борис. — Даже те, у кого якоря нет.
— «Якоря нет», — повторил Евгений точь-в-точь, не своим тембром. И я понял, что не умею теперь отличать его эхо от чужого голоса.
В четыре без четверти я пошёл к умывальнику. Лампа на кухне качнулась. Косой свет упал на моё запястье — там, где у меня белый след от часов. На коже я увидел кольца. Не синяки, не прожилки — тонкие световые круги, как в старом справочнике по оптике, только под кожей. Я перевёл руку — круги сошлись. Я приложил пальцы — кожа теплее. И запах — ламповое масло, легчайший. Я потер запястье — кольца ушли. Я простоял ещё минуту, высматривая себя. Ничего не вернулось. Я сказал себе: «преддневной мрак пошёл в голову». И не записал это в журнал.
Снаружи ветер шёл шагом, как и утром. Мы втроём сошлись на площадке у двери склада — не потому, что там есть, что делать, а потому, что там понятно, что мы делать не будем. Не будем открывать, не будем звать помощи, не будем верить первому объяснению. Борис взглянул на нас — как на зеркала: проверил, отражаем ли. Отражали.
— План до рассвета прежний, — сказал он. — Горн — каждый час. Радио — пишем всё. Дизель — не трогаем без нужды. Ящик — лежать. Если что — в фонаре втроём.
— Принято, — сказал я.
— Принято, — сказал Евгений — в том же ритме, что и я.
Мы разошлись. Дом слегка изменил нас — не место, а порядок. Я ступал по полу и чувствовал, что обратно пол мягче. Дверные проёмы шире на выдохе и уже на вдохе. Это смешно, пока ты не попробуешь войти на вдохе.
В пять десять я снова сел к журналу. Внизу страницы — пусто; я люблю пустоту внизу страниц: там помещается моё «я». Я вывел: «В течение дня отмечены особенности акустические: локальная впадина звука при срыве горна; в дизельной — участок ослабления гула. Радиопротокол — повтор прежних блоков, доп.: “ПОВТОР НЕВОЗМОЖЕН”. Ящик — без изменений». Я посмотрел — и увидел: в слове «я» рука стремится к «мы». Я остановил её. Это стоило усилия — как удержать доску на волне.
Евгений в дверях тихо сказал:
— Не удержишь долго.
— Что именно? — спросил я.
— «Я». — И улыбнулся, как будто помнит меня лучше, чем я сам.
Шторм к этому часу выдохся в ровный тёмный шум. В такие часы часы не нужны — тело знает время по твердости пола. Ближе к шести линза кашлянула — тот самый провал в звуке, только длиннее. Борис из фонаря спуститься не успел — и не должен был. Мы рванули к нему. Ступени совпали; я считал и не верил счёту. На площадке нас встретил свет — честный, пока что. Но на стекле узор приблизился. Не сказать, чтобы «схлопнулся», — сошёлся. В этом было намерение.
— Держит, — сказал Борис. — Пока держит.
С моря тянуло той правильностью, которую я вчера учился называть «тишиной». Я стал различать внутри шума прогалины — участки, где звук устраняли. Не «не было», а не допускали. Как если бы кто-то чистил шум, оставляя решётку. Я не хотел смотреть через неё — но глаз сам нашёл узор.