— До полудня план, — повторил Борис — не как приказ, а как заклинание.
Мы отошли от стекла. Склад держал молчанье. Радио ждало своей минуты двадцать. Дизель делал своё. Остров лежал в море так же, как вчера, и в то же время иначе, как если бы к нему придвинули невидимую линейку. В такие дни лучше повторять простые слова: «мы — смотрители; свет — по инструкции; записи — по форме; ночь — до утра». Но утро уже смотрело на нас со стороны, откуда обычно смотрим мы.
Глава 3. Гашение огня
Еретик. 16 сентября. 11:40.
Ветер СЗ 8–9 м/с, порывы до 10. Видимость 2–3 мили. Температура +1. Давление 737 и падает. Прилив на подъёме. Горн — по минутам. Лампа — в работе. Линза — ход ровный. Радиопротокол — пауза 1’20’’.
Примечание: локальная впадина звука в районе склада сохраняется и плывёт по помещению.
День делал вид, что он — день. Свет держался, как держится на воде доска, ударенная с краю: дрожь, но ещё держит. Мы тянули свой план как верёвку из соляной грязи: горн — каждую круглую минуту, запись — без перерыва, дизель — держать 61–63%, линза — под присмотром Бориса, ящик — «лежать», как сказал Борис, — лежать.
К полудню структура тишины окрепла, как укрепляют стену в старом доме: карманы «без звука» уже не были прихотью — они обходили мебель, снимали угол комнаты, ложились полосами вдоль плинтуса. Горн в одном углу ревёт, в другом из ревения вырезан квадрат. Ты входишь — и ухо, как ладонь, сначала ищет звук, потом — стенку его отсутствия. Мы приспособились двигаться на выдохе — так легче проходить из комнаты в комнату, когда проёмы живут своей грудной клеткой.
Евгений «слушал даль», как он называет работу, — и при каждой фразе из эфира его губы договаривали конец, не делая звука. Это словно смотреть, как ребёнок читает: губы идут впереди смысла. Я пару раз поймал себя на подобном — и спрятал рот в воротник.
К часу сорок барометр зашёл за отметку, где обычно мы начинаем уважать шторм, как старшего. В это время Борис поставил нас втроём под фонарь, чтобы проверить всё руками. Он умеет проверять руки так, что вещи признаются. Линза шла ровно, но узор на стекле стал ближе ещё на полкольца. Это видно не сразу: надо смотреть, забыв, что смотришь, — как всматриваются в звёзды. Я поймал это «ближе» и посмотрел на Бориса. Он ничего не сказал. Когда у него нет слов — это хуже, чем любые.
— Горн, — сказал он, и мы спустились.
Горн выпустил свой бас. Дом взял его в стены. И в этот миг — ровно в этот — свет кашлянул. Не погас, не «мигнул», — провалился. Как если бы из мира вынули на вдохе составляющую, на которой свет держится, — и вот этот вдох затянулся на полтора удара сердца. Я стоял под фонарём и не услышал света — не увидел, а именно не услышал; свет тоже имеет шум: лёгкий, как нагретое стекло. И шум этот исчез. Борис тихо ругнулся. У него в ругани — смысл, а не грязь. Он сказал:
— Держу.
Он держал. Он пошёл по стеклу тканью — это ритуал, а не помощь. Лампа свети́ла, но свет не складывался так, как должен — как вода, которой не хватает соли, чтоб стать морем.
Мы удвоили горн. Казалось, надо заявить о себе — не столько кораблям (какие корабли в такую погоду), сколько миру: здесь есть тот, кто держит свет. Горн ревел; и в реве стали попадаться ровные дыры, всё крупнее: как будто их сверлили внутри звука.
— Это не люди, — сказал Евгений, не глядя. — Люди любят неравномерно.
Борис кивком отправил меня к дизелю. В дизельной было так спокойно, как бывает в брюхе большого животного, не знающего о чужих делах. Вибрация — верная, стрелки — где надо, температура — в зоне. Я положил ладонь на кожух — и ощутил тот самый пузырь, что обходил меня под утро; только теперь он был шире. Я двинул ладонь — пузырь пошёл за рукой. Я остановил, он остановился. Эта игра мне не понравилась, как не нравится игра взрослого с детьми, где делают вид, что случайно, — а случайности нет.
— Борис, — сказал я в трубку, — подсос по звуку огромный. Не тот, что по воздуху — другой.
— Держи, — ответил Борис. — Лампа стала сдаваться.
Сдаваться может и стекло, и человек. Это слово подошло к обоим.
На складе к этому часу термометр, что мы подвесили «бумаге», обессилел на половине деления и так и висел: не вниз — плавник в неподвижной воде. Мы зашли втроём. Ящик лежал. Запах йода встал стеной: не охра, не аптека, а вода, забывшая себя. На ребре — знаки. Теперь — впервые — я увидел не просто «перекладывание»: некоторые линии совпали с рисунком Френелевых колец на большой линзе. Это было видно уголком глаза, как видят комету, — прямым взглядом совпадение расползалось, косым — сидело. Борис медленно перевёл взгляд на стекло и обратно.