Я слушал его, раскрыв рот. Я совершенно не ожидал, что Маститый ученый, профессор, преподаватель, так осведомлен в области сказочных легенд.
– Простите… А может быть такое, что от солнечного света кожа человека в самом деле начинает гореть? – Яворский утвердительно кивнул:
– Да. На этот счет существует другая теория, принадлежащая одному моему коллеге, профессору Уэйну Тикке-нену. Он связывает это с так называемой порфириновой болезнью…
Я снова дернулся. У меня возникло сильное желание спросить у него, не знаком ли он, случайно… Но с кем? С Навигатором?
Но даже несмотря на эти настораживающие параллели, я был рад. Честно признаться, я не ожидал встретить понимание. И мне казалось вполне логичным следующим шагом рассказать ему о Лизе.
– Борис Васильевич, скажите, а бывают такие редкие штаммы вирусов бешенства, которые влияют на физиологическую структуру человека?
– Ну, в известном смысле они все влияют на физиологическую структуру. Что вы имеете в виду?
– Я имею в виду, например, усиление мышечных рефлексов, реакции, как это сказать…
В лице Яворского не произошло никаких изменений. Но на секунду мне показалось, что это спокойствие удержано прямо-таки титаническим усилием изнутри. Так, лицо его, сохраняя прежнее выражение, как бы остановилось на секунду, и за этой стеной, в мозгу в это время происходила буря, отблески которой я заметил в его глазах. Впрочем, может, мне это только показалось.
– Что ж… Такое возможно. Но позвольте и мне задать вам вопрос. Вы имеете в виду какой-то конкретный случай? И я решил признаться.
– Да. Я имею в виду конкретный случай. У меня была знакомая, которая, как мне казалось, была больна именно этим видом бешенства.
Все то же спокойствие. Но носок его туфли нервно дернулся.
– Почему вы говорите «была»? С ней что-то стало?
– Да. Она… как бы это сказать, убежала от меня. И я хочу ее найти.
– Вы хотите, чтобы я помог вам? – спросил он.
– Вы можете мне помочь? Видите ли, она исчезла совершенно бесследно.
– Я думаю, что смогу вам помочь, Денис. Но прежде я хочу познакомить вас с людьми, моими очень близкими друзьями. Они помогают мне в моей работе. Работа эта проходит не только в кабинете. К нам обращаются люди, встревоженные странным поведением своих близких и знакомых, и мы занимаемся этими случаями. Это замечательный материал для моих исследований. Если вы не против…
– Не вижу, почему я должен быть против, – спокойно ответил я. Но в душе я ликовал: кажется,я нашел именно то, что мне было нужно. Команду охотников за вампирами.
– В таком случае я заберу вас завтра у метро «Речной вокзал», и мы поедем на одну загородную дачу, где я вас познакомлю с моими помощниками, и мы обсудим, что дослать дальше.
– Отлично, – произнес я. Мое дело уже не казалось мне совсем безнадежным, если такой человек, как Яворский, брался мне помочь.
Утро следующего дня выдалось теплым. Ночью прошел дождь, и с утра деревья, согреваемые поднимающимся солнцем, дымились и сверкали тяжелым изумрудным блеском. Не верилось, что пройдет еще месяц, и вся эта красота пожелтеет, облетит и останутся еще на полгода одни голые сухие ветки на корявых стволах.
Выйдя на «Речном вокзале», я оглянулся кругом. Народу было немного: все разъехались по работам. У ларьков сшивались редкие пьяницы, и на этом безлюдье было хорошо заметно, как много мусору вокруг метро.
Яворский уже ждал меня. Он стоял, опершись на капот темно-синей «тойоты», и читал какой-то журнал. Машина была классная, последний писк японского дизайна, и чистая, будто только что из мойки. А говорят еще, что наша наука бедствует.
– Доброе утро, Борис Васильевич.
– Здравствуйте, Денис. – Яворский улыбнулся и сложил журнал. Я заметил, что он был на английском. – Что за чудо утра погодка!
– Да. – Я вспомнил, что мы собирались за город. Сейчас самое время на природу.
– Так за чем дело стало! Прошу. – Он открыл передо мной дверь.
Мы выехали на Ленинградское шоссе и направились в сторону Питера.
– Куда едем? – спросил я, расслабляясь в кресле и наслаждаясь плавным ходом машины.
– В Жаворонки. Там у моего ученика дача, вот на ней мы и договорились встретиться.
– О'кей, в Жаворонки так в Жаворонки.
Солнце било прямо в лобовое стекло, ветер залетал в салон. Яворский опустил козырек, а я просто закрыл глаза. Ощущения напоминали мне давно забытые деньки, когда я с родителями двенадцатилетним мальчиком ездил на дачу к подруге мамы, тете Вале. Эти воспоминания были такими светлыми и непривычными, что мне стало радостно и легко, в общем, безо всякой причины.
Минут через двадцать, когда мы свернули с шоссе на дорогу поуже, но все еще гладкую и не по-русски ухоженную, обсаженную с двух сторон старыми липами, я расслышал сзади какой-то рев. Мотор «тойоты» урчал тихо и аппетитно, на дороге, кроме нашей, других машин не было. Я прислушался и обернулся.
Нас нагонял мотоцикл. Но что это был за мотоцикл! Не какой-то там «Иж» или «Юпитер» с убогой коляской на боку. И не никелированная кобыла – «Харлей», разложившийся на полдороги. Это был настоящий спортивный гоночный мотоцикл, выкрашенный в черный цвет с желтыми полосами. Он легко догнал нашу «тойоту», и я прочитал неброскую надпись на крыле: «Diablo W700». Водитель, или, лучше сказать, гонщик, был маленьким и легким, как жокей на скачках. Черные кожаные штаны обтягивали длинные стройные очень женские ноги, черная же куртка, похожая на мою косуху, но не такая заскорузлая, не позволяла дорисовать картину и определить пол гонщика. Он повернулся в нашу сторону и сквозь тонированное стекло шлема поглядел на машину. Он напоминал сейчас персонаж японских манга: почти человека, но с какой-то нечеловеческой загадочностью.
– А, вот и Алина, – сказал Яворский и помахал гонщику рукой. Тот увеличил скорость и без труда оторвался от нас,
– Кто это? – зачарованный, спросил я.
– Это?.. Одна из моих учениц, если угодно. Алина. Она работает со мной.
Ничего себе Алина, подумал я. И мотоцикл у нее не из дешевых. Мягко выражаясь.
Скоро мы подъехали к даче, Я ожидал чего-то… Хм, нет, я, конечно, видел и покруче, но когда мне говорят «дача», я, неизбалованный, представляю деревянный двухэтажный домик, с грядками, укрытыми целлофаном, с двускатной крышей, с крыльцом. Трехэтажный дом красного кирпича за высокой аскетичной решеткой не был таким, как пижонские виллы с Рублевки, но впечатление производил.
Ворота были раскрыты, словно ожидали нас. Видимо, так оно и было, потому что, впустив нас, они автоматически затворились.
У подъезда, напоминавшего копию парадного Центробанка в миниатюре, уже стоял знакомый мотоцикл и ещг одна машина. Машину я узнал почти не глядя. Оливковый двухместный «лексус». Такие машины узнаются с одного взгляда. Таких машин в Москве можно пересчитать по пальцам. В моей голове все смешалось: я уже не представлял, что за люди меня ожидали. С одной стороны, антураж напоминал роскошь новых русских, а с другой – умеренность и вкус богатых менеджеров из Силиконовой долины.
Мы прошли сквозь автоматические стеклянные двери и сразу очутились в просторной гостиной. Электричество не горело, и помещение освещалось неярким светом, проникавшим сквозь стеклянную стену в другом конце гостиной (яркому солнцу мешали какие-то кусты, росшие у самого окна). В большом толстом черном кресле, вытянув ноги цедя через соломинку апельсиновый сок, сидел давешний гонщик. Вернее, гонщица. Разумеется, без шлема, но в куртке и черных брюках. Гонщица, Алина, была девушкой лет двадцати пяти, с густыми пшеничными волосами, круглым миловидным лицом, капризными пухлыми губками и голубыми глазами.