Встряска, подаренная – иначе Николай Иванович это не оценивал – милицейским патрулем, поставила точку в процессе адаптации. Выяснилось, что ступни уже не болят, что воздух стал теплее и теперь не надо запахиваться в халат, а лучше вообще скинуть его и оставить в ближайшей подворотне. Даже если на улицах станут появляться люди, можно сделать вид, что живешь в одном из этих домов и выскочил прямо из постели на минутку попросить папиросу у прохожего. Николай Иванович помнил, что и у него примерно в такое же время как-то раз просили закурить. Правда, это было давно.
Далее улицы не будили сердца и памяти – до здания народного театра на Моховой. Когда-то Николай Иванович шел мимо этих старинных домов после спектаклей и удивлялся глубокому молчанию стен, окон, спящих за ними людей. Приятели вокруг шумно что-то говорили, а целые улицы молчали. Совсем как темный киоск на углу Моховой и Пестеля, в котором днем продаются лотерейные билеты.
Перед зданием театра Николай Иванович остановился. Почему-то захотелось курить, хотя вот уже девятнадцать лет как он был лишен табака и так – насильно – был отучен от него. Двадцать лет назад, на семьдесят девятом году своего века и своем двадцать пятом Николай Иванович потряс публику в зале и расшевелил кого-то за его пределами тем, что вынес на сцену свежий номер Центральной Правды, выдержал паузу и вдруг начал читать, глядя на свернутую в смятую посередине трубку газету, совсем другое: "Я не знаю, кому и зачем это нужно…". Дочитал до конца и снова замолчал, а потом, когда ошеломленный зал внезапно забушевал аплодисментами, бросил газету на пол и ушел со сцены. Ушел, как оказалось, надолго. В тот вечер ему хотелось написать кому-нибудь письмо. Написать он мог, но отправить письмо было некому. Пожилые родители спали в соседней комнате. Они не одобряли увлечения сына, выговаривали ему за его друзей. Они не имели в жизни иных триумфов, кроме триумфов всей страны. Личный успех был бы непонятен и страшен.
Николай Иванович стоял перед театром, не узнавая его. Слишком много новых трещин на фасаде, слишком небрежно заколочено фанерой окно возле входа. А ведь были времена, когда вечерами из него выходили люди со свечами в руках и стояли большой светлой лужей поперек всей улицы, как это, вероятно, казалось кошкам и голубям на крышах. Люди в театре менялись, постоянными были только легенды и привидения. Сторож театра, Михаил по кличке Диоген, был в одном лице и легендой, и привидением. Он был известен тем, что однажды протрезвел и сжег собственный паспорт. Он объяснял это дело просто, мол, легко сомневаться в справедливости государства и быть его противником, имея на всякий случай документ о принадлежности к нему. " А я, – говорил Мишка-Диоген, – теперь чист перед собой. Меня теперь никуда, ни в какой санаторий, не примут. Даже билета на самолет не продадут. И прописки нет. Я теперь – только театральное привидение."
Николай Иванович стоял и мучительно искал в здании перед собой следы обновления. Их действительно не было. И это было хорошо, поскольку начала вновь теплиться затухшая было надежда на встречу с прошлым. Николай Иванович мог стать если не легендой, то призраком. Чем он теперь не Диоген – без паспорта, без планов, только с неосуществившимися надеждами. Всю жизнь его преследовала частичка "не". Даже диагноз, который ему вынесли, как выносят приговор, был неверен, был нечестен. И Николай Иванович не покорился.
За дверью театра послышалась возня. Звякнул металл и дверь раскрылась настолько, чтобы из нее смогла выскользнуть тенью молодая женщина. Женщина увидела Николая Ивановича и сделала шаг к нему, приглядываясь, как приглядываются в темноте к подозрительному кусту.
– Дайте, пожалуйста, спички – попросила она.
Николай Иванович не мог рассмотреть ее лица. Это и не было нужно. Достаточно было голоса – в котором звон недавнего отрочества смешался с мягкостью уже умеющей любить женщины.
– У меня нет спичек, – вынужден был ответить Николай Иванович.
– Кто там? – раздался из-за двери мощный мужской баритон.
Женщина сделала еще шаг и разглядев Николая Ивановича, отвернулась от него.
– Да так, какой-то б/у встал. Я пойду, стукну к Таньке.-
Она перебежала улицу и стала стучать в какое-то окно на первом этаже. Дверь театра снова шаркнула по асфальту и из распахнувшегося черного пространства выдвинулась мощная фигура в пятнистой форме.
– Тебе что здесь надо?
– Кажется, ничего. Да, уже ничего. – Николай Иванович тщетно пытался разглядеть через плечо охранника знакомую лестницу. Внутри было так темно, как не было никогда. Мишка-Диоген всегда следил за часто перегорающей дежурной лампочкой в фойе.